«Бухта в Балаклаве», 1927 г.
ДК №13 Культура Свежий номер

Роберт Фальк: великий мыслитель своего времени

Каждого человека «лепит» его время. И его талант тоже проходит испытание годами и десятилетиями. Замечательный художник Роберт Фальк в бурные 20-е годы стал примером для многих молодых, ищущих свое место в искусстве. Он показал, что новое не обязательно должно отрицать прошлое. В 50-е, расцвет соцреализма, его мастерская стала местом паломничества молодежи, которой тесно было в установленных рамках советской живописи. Но были и годы опалы, непризнания. И — ​после смерти — ​признание классиком, теплые слова от тех, на чью жизнь прямо или косвенно повлиял Роберт Рафаилович. Мастера российского авангарда — ​от Ильи Кабакова до Эрика Булатова — ​с гордостью говорили, что идут по стопам Фалька, считают его образцом и учителем.

«Автопортрет в рубашке», 1924 г.

Текст: Наталья Дремова

Что же такого в работах Фалька? Он никогда не изменял своим принципам, не «прогибался» под моду, тенденции, идеологические требования. Лучше всего написал об этом известный искусствовед, специалист по творчеству Фалька Дмитрий Сарабьянов: «Живопись Фалька нравственна в каждом своем проявлении — ​она «стесняется» внешнего эффекта, не позволяет себе быть многословной, оберегая себя от «подачек», предназначенных зрителю; никогда не присваивает себе чужого, не разбавляет свою правду правдой другого; не допускает движения к усредненному стандарту».

 

«Я принят, я принят!»

Отец, Рафаил Александрович Фальк — ​почтенный юрист и известный шахматист-любитель — ​и мать, Мария Борисовна, старшего сына, родившегося в 1886 году, видели в будущем светилом юриспруденции, врачом, архитектором. В общем, занятым профессией, которая могла обеспечить стабильный доход и приличное положение. Не раз родители намекали Роберту, что мог бы он пойти по стопам отца. Впрочем, радовало их и то, что у мальчика оказался талант к музыке, его готовили в консерваторию.

Но… «Летом 1903 года мне подарили масляные краски, — ​вспоминал Роберт Фальк. — ​И я снова страстно увлекся живописью. По целым дням я проводил со своим этюдником где-нибудь у пруда, на солнечной полянке в лесу… Это был, может быть, единственный счастливый период, когда я был вполне доволен своими произведениями. Я решил бросить музыку и стать, во что бы ни стало, художником».

Родители сопротивлялись отчаянно, отец даже показал рисунки Роберта профессиональному художнику — ​и тот констатировал, что особого таланта не видит. Но, к счастью, младший Фальк не послушался. В 1904 году он поступил в художественную школу Константина Юона — ​известного русского живописца, ученика Валентина Серова.

Родные Роберта Фалька неоднократно пытались убедить его, что таланта художника у него нет — просто имеется склонность к рисованию. Отец  мечтал, чтобы сын построил карьеру юриста.

Восемнадцатилетний юноша сразу попал в центр большого спора о будущем искусства. Конец ушедшего XIX века заставил молодых художников искать новую опору в своем творчестве. Передвижники ратовали за искусство, понятное народу и наполненное социальным, даже политическим смыслом. Их картины отражали сегодняшний день и ставили перед зрителем главные вопросы русской интеллигенции: кто виноват и что делать? А художественное общество «Мир искусства», в которое входил и Константин Юон, первый учитель Роберта Фалька, напротив, искало вдохновение в прошлом: в барокко, классицизме, эпохе Просвещения. Как выразился один из основателей объединения — ​знаменитый живописец Александр Бенуа — ​«у нашего кружка направления не было… вместо направления у нас царил вкус». Это было «искусство не для всех»: модерн, символизм.

В 1905 году Роберт Фальк подал документы в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Прошел, между прочим, в числе первых. Потом шел по улице, напевая: «Я принят, я принят…», не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих.

Начиналась та жизнь, к которой он стремился.

«Весна в Крыму», 1938 г.

Период революций

В училище в то время преподавали Аполлинарий Васнецов, Абрам Архипов, Леонид Пастернак, Валентин Серов, Константин Коровин. Двух последних Фальк считал своими главными учителями. Но молодой художник не перенял их манеру письма и не стремился следовать их путем. Впрочем, сами они как раз не искали в учениках способности к подражанию, а стремились раскрыть дар каждого.

Время, когда учился Фальк, было необычным. Новый век заставлял молодых людей, посвятивших себя искусству, искать новые формы, подачу, палитру, образы. То и дело возникали группы художников, стремящихся сказать новое слово в живописи. Например, в 1907 году заявила о себе «Голубая роза» — ​объединение живописцев, тяготеющих к мистическому и «запредельному». Тона в своих работах они использовали пастельные, очень мягкие. Кстати, со временем из этих искателей выросли серьезные художники — ​как, например, Мартирос Сарьян. Прогремели в свое время объединения «Стефанос», «Треугольник» со своими выставками: кто-то видел в этом искусство нового времени, кто-то — ​озорство и тягу к скандальной известности.

«Крым. Пирамидальный
тополь», 1915 г.

Еще в училище Фальк сошелся с такими же, как он, молодыми людьми — ​стремящимися выйти за рамки привычной живописи. Илья Машков, Александр Куприн, Петр Кончаловский, Аристарх Лентунов — ​всем им было что сказать о новых формах в искусстве. В 1910 году эта группа «искателей» организовала выставку «Бубновый валет». Название ее сам Роберт Фальк объяснял так: «На старых итальянских картах бубновый валет изображался с палитрой в руках». На самом деле, такое объяснение придумал Михаил Ларионов, обожавший подгонять желаемое под действительное, — ​карт с таким изображением в Италии не было.

Художник вспоминал: «От 1906 по 1918 гг. придерживался ориентации вначале импрессионистической, затем через Сезанна — ​некоторый уклон к кубизму».

В любом случае, название привлекало. Да и картины… Хотя обывателя они чаще возмущали. Художники-авангардисты ухитрялись объединить двухмерную схематичность русского лубка и опыты по деформации натуры, стиль Сезанна — ​и невероятную пестроту красок. Фальк потом писал: «Я любил яркие, контрастные сочетания, обобщенные выразительные контуры, даже подчеркивал их темной краской».

Максимилиан Волошин упоминал, что еще до открытия выставка вызвала негодование многих, считавших себя ценителями искусства: «Сделали все, чтобы привести в неистовство глаз посетителя. В первой комнате повесили самые колючие и геометрически-угловатые композиции Такке и Фалька». Тогда Фальк экспериментировал с формой, использовал приемы кубизма, считая, что изображение станет выразительнее, а реакция зрителя на картину — ​эмоциональнее.

Именно на этой выставке у Роберта Фалька впервые купили картину за 300 рублей. Он потратил их на путешествие в Италию. Путешествовал на перекладных, ночевал на самых дешевых постоялых дворах, с восторгом осматривал дворцы, каналы, заводил разговоры с теми, с кем сводила его дорога. И — ​не писал, не делал даже набросков в дорожном альбоме. Как будто складывал эти радостные впечатления куда-то про запас.

В 1911 году сложилось крупное авангардное объединение художников «Бубновый валет», названное по имени «прогремевшей» выставки. Фальк потом говорил, что каждому художнику необходим такой «бунт», «авангардная прививка» — ​период, когда хочется отрицать, спорить и сокрушать устои. В выставках «валетов» участвовали художники из самых разных объединений, а также иностранные знаменитости. Один их перечень напоминает музейный каталог: Матисс, Ла Фоконье, Пикассо, Дерен, Анри Руссо, Маркс, Конольдт…

Объединение распалось сразу после революции. Да и сам художник с каждым годом все дальше отходил от принципов, за которые держались его друзья. Например, для него человек не мог быть «телом», неподвижной частью композиции, той самой «обычной биологией», которую пропагандировали некоторые собратья по кисти. Напротив, Роберт Фальк очень бережно относился к каждому, кто ему позировал. Ему бесценными казались черты, отличающие одного человека от другого.

«Крымский дворик», 1915 г.

В Крым за впечатлениями

Каждое лето Фальк уезжал за новыми впечатлениями. С 1914 года художник регулярно приезжал в Крым. Полуостров он начал открывать с Коктебеля, где гостил у Максимилиана Волошина. Восточный Крым не отпускал Фалька: он наезжал в соседнюю деревню Отузы, Козы (нынешнюю Солнечную долину), забирался на окрестные холмы, гулял по побережью.

Чтобы понять, как могут восточная старина и крымская экзотика сочетаться с кубизмом, достаточно посмотреть на картины того периода, 1915–1916 годов.

«Деревня в Крыму» — ​белоснежные приземистые татарские домики и устремляющиеся в пронзительную синеву деревья. «Пирамидальный тополь» — ​песня в красках о могучем великане на фоне предгрозового неба.

Другие картины — ​«Крымский пейзаж», «Долина в Крыму» — ​дают ощущение, что именно на полуострове Роберт Фальк нашел «свои» цвета, совместил яркость и нежность. «Долина в Крыму» — ​это как раз Отузская долина, запертая грядами холмов. Несмотря на буйство алого, огненного, желтого, пейзаж производит впечатление умиротворения. Долина просыпается. Ветер отгоняет тучи, солнце сжимает тени, еще несколько часов — ​и воздух задрожит от зноя…

 

«Солнце. Крым. Козы» — ​гимн крымскому летнему утру. Солнце уже поднялось над саманным домиком с клочком огорода. Цепь холмов с одной стороны и шеренга высоких тополей будто охраняют этот тихий уголок. У этой картины есть полотно-«родственник», написанное в том же 1916 году и в том же селении. Оно называется «Крым. Козы. Каменистый пейзаж». Сейчас оно находится в Симферопольском художественном музее. Эта работа совсем с другим настроением — ​скорее, задумчиво-философским. В ней царят все оттенки коричневого — ​от тускло-песочного до рыжеватого. Ближе к зрителю — ​скудная, но очень яркая зелень, вдали — ​розовые холмы. От этой картины веет Сезанном — ​Фальку близки были идеи этого французского последователя импрессионистов.

В 1915 году Роберт Рафаилович познакомился в Бахчисарае с крымско-татарским журналистом и лингвистом Мидхатом Рефатовым. Рефатов к тому времени уже был знаменит тем, что перевел на турецкий «Войну и мир» Льва Толстого. Этот очень молодой человек — Мидхату было всего 22 года — Фалька покорил зрелыми рассуждениями, своей увлеченностью. Позировать для портрета лингвист согласился охотно. Как воспринял этот просвещенный и, без сомнения, передовых взглядов крымчанин свой портрет в стиле кубизма, неизвестно. Но сам Фальк тепло упоминал о нем. К слову, Мидхат, принявший в революции сторону большевиков и вошедший в мусульманское бюро при крымском обкоме РКП(б), был арестован и расстрелян белогвардейцами в 1920 году.

 

«Париж», 1928 г.

Как Фальк «обуздывал» Малевича

Революцию Фальк принял с тем же чувством, что и многие его собратья-художники, «бунтовавшие» в молодости: он ждал перемен. Художник был востребован как преподаватель в Государственных свободных художественных мастерских, трудился в Московской коллегии по делам искусства и художественной промышленности.

Затем Фальку предложили преподавать в Высших художественно-технических мастерских (ВХУТЕМАС). Это было детище 20-х, вобравшее все, что имело отношение к искусству, в том числе спорное, новое. С третьего курса студенты могли выбирать мастерскую того или иного преподавателя. Желающих попасть к Фальку было даже слишком много. Он вынужден был устраивать отбор: смотрел работы претендентов и брал тех, кого считал лучшими.

Преподавание отнимало немало времени — ​Роберт Рафаилович если за что-то брался, то делал это добросовестно, с полной отдачей. Художник Семен Чуйков, учившийся у Фалька, вспоминал такой эпизод: на уроке была выставлена гипсовая голова в качестве модели. Студенты принялись роптать: мол, они уже второкурсники, задание слишком легкое, пора бы и к обнаженной натуре переходить! Фальк молчал, только внимательно вглядывался в рисунки учеников. А после перерыва вдруг заявил: да и голову вам рисовать рано! «И положил на подиум на бок табуретку, — ​описывал Чуйков. — ​Фальк выразил сомнение в том, что они справятся и с этим заданием. И в самом деле, когда начали рисовать и когда Фальк, подходя поочередно к студентам, критиковал их работу, все согласились, что если подходить к заданию таким образом — ​строить форму в пространстве, — то и табуретку нарисовать не так-то просто».

В 20-х годах Фалька от Наркомата просвещения отправили в Витебск для «обуз­дания» Казимира Малевича, который преподавал в местном художественном училище. Художник-авангардист, развивая свою теорию «супрематизма» — ​об изображениях, состоящих из геометрических фигур, — ​вместе со своими учениками «вышел в народ». Теперь горожане, выходя на улицу, непременно знакомились с авангардным искусством: необычными картинами были разрисованы стены, заборы, табачные ларьки.

Полномочия у Фалька были самые серьезные, Наркомпрос даже выхлопотал ордер на арест Малевича. Но этой бумагой Роберт Рафаилович не воспользовался. У него с Малевичем состоялся громкий спор об искусстве, после чего Фальк просто… открыл в училище свой класс живописи.

И многие ученики Малевича предпочли заниматься именно там, а потом и вовсе подались в Москву — ​учиться у Фалька.

К 1927 году Роберт Фальк стал признанной величиной в мире искусства. О нем писали статьи, его картины покупали, посылали на выставки, не было отбоя от желающих учиться. Но здоровье становилось хуже, нервное напряжение было чудовищным. И в это время ему предложили длительную творческую командировку во Францию. «Ехать совсем не хочется, — ​пытался объяснить он в письме своему знакомому, литературоведу Сергею Дурылину. — ​Еду потому, что кто-то как бы приказывает сделать это».

«Красная мебель», 1920 г.
В Третьяковской галерее хранится несколько пейзажей и портретов «самого раннего Фалька» — сделанных еще до поступления в Московское училище, в 1903–1905 годах. Потрет двоюродной сестры Роберта Фалька, Ляли, искусствоведы считают «тяготеющим к импрессионизму». Девочку молодой художник писал очень чистыми, светлыми тонами, не выписывая тщательно детали, а делая их чуть «размытыми».

 

А незадолго до поездки за границу он успел побывать в Крыму. Это был выезд на пленэр вместе с другими художниками. В июле 1927 года он писал матери, Марии Борисовне, из Феодосии: «Устроились мы здесь хорошо. Живем в школе, в большом классе. Помещение громадное, получилась хорошая мастерская. Я здесь познакомился с Богаевским — ​местным жителем, известным художником и очень милым человеком. Здесь же живут мои бывшие ученики: Чекмазов и Фаворский. Так что мы не одиноки. Начинаем работать». Во время этого крымского пленэра художники выезжали в разные уголки Крыма — ​в Ялту, Бахчисарай, Севастополь. В Третьяковской галерее хранится картина «Бухта в Балаклаве», написанная тем летом. Она — ​будто окно в тихое солнечное утро: спокойное море, идущие по набережной люди, дома, будто очерчивающие контуры бухты.

«Вечер Парижа — ​это солнце истины, это только правда».

«Взял от Парижа все»

А предвоенный Париж уже не был беззаботным, жизнерадостным, щедрым на покровителей искусств. Он стал менее разборчив в искусстве и куда более — ​в умении выживать. «Количество плохих художников огромно, а настоящих хороших — ​единицы, — ​жаловался Роберт Фальк в письме к матери. — ​Мне теперь ясно, если здесь долго буду жить, то успех мне обеспечен. Для скорого же успеха нужно потягаться с различными шарлатанами, быть весьма ловким, деловым человеком».

Фальк не был ни ловким, ни деловым. Они с третьей женой Раисой Идельсон сняли небольшую квартиру, нашли мастерскую. Он хотел просто впитывать новые впечатления — ​и работать.

«Лиза на солнце», 1907 г.

Художника очень удивило, что значительную часть времени парижские мастера кисти, «от Пикассо до последнего мазилы», проводят в кафе. Целыми днями тут что-то обсуждают, ждут агентов, ищут покупателей на свои холсты. Поразила его и система «номеров» — ​картин, написанных на холстах строго определенной величины. «Вы невыгодный художник!» — ​снисходительно бросил Роберту Рафаиловичу новый знакомый, художник Кислинг, предложивший было написать несколько таких «номеров». И разъяснил ошеломленному Фальку, что нет в его картинах единообразия или какой-то только для него характерной манеры — ​так, чтобы работы узнавали сразу: мол, это Фальк!

Впрочем, несколько картин, которые Фальк привез с собой, тут же были проданы.

В июне 1929 года Раиса Идельсон вернулась в СССР. Это было не временное расставание — ​вдвоем они уже никогда не будут. Лечиться от одиночества Фальк попробовал путешествиями. Съездил на Корсику. «Родной брат Крыма», — ​констатировал он, увидев остров.

С годами Париж принял Фалька: его знали, ему удалось устроить выставку своих картин — ​прогноз о том, что если жить здесь долго, то известность придет, оправдывался. Он делал декорации и костюмы для театральных постановок, брал учеников и писал, писал…

1933 год для Роберта Рафаиловича стал одним из самых беспокойных, но радостных: приехал сын от первого брака. Художник долго хлопотал, чтобы его любимого Валерика отпустили в Париж.

«Мастерская папина состоит из одной комнаты, в задней части которой устроен из досок второй этаж, там находится ванна и папина кровать, я же сплю внизу. Внизу же отгорожена кухня, такая маленькая, что в ней с трудом можно поместиться вдвоем. Дома мы оба едим вегетарианское, в ресторанчике же я беру иногда мясное. Готовит папа хорошо, но все очень странные блюда: из макарон, творогу, помидоров, яиц, кабачков и прочего», — ​писал Валерик бабушке. Во Франции он успел поучиться в художественной студии, потом стал осваивать офортное мастерство.

«Три дерева», 1936 г.

Время потерь

Наступил 1937 год. Время, когда положительный ответ на вопрос «Были ли вы за границей?» мог обернуться обвинением в шпионаже. Именно в этом году Роберт Фальк вместе с сыном вернулся в Советский Союз.

«Я много ждал от Парижа и много получил от него: укрепился в своем пути художника, уточнил глаз, познакомился с величайшей пластической культурой,

— ​объяснял художник. — ​Но это ощущение катастрофы, ощущение заката, общий грустный тонус, общий темп какого-то «уходящего» города действовал очень пессимистически на людей искусства».

«Аллея», 1933 г.

Родина помиловала вернувшегося из-за границы художника — ​а огромные усилия к этому приложили бывший тесть Константин Станиславский и друг Фалька, Герой Советского Союза летчик Андрей Юмашев. В год возвращения именно Юмашев потянул Фалька в поездку по Крыму и Средней Азии: летчик читал лекции о Северном полюсе, а потом писал на пленэре пейзажи вместе с Робертом Рафаиловичем.

В Москве после хлопот Юмашева ему выделили мастерскую в Доме Перцова на углу Курсового переулка и Соймоновского проезда. Роберту Рафаиловичу удалось получить работу оформителем сцены Московского государственного еврейского театра, а также еврейских театров других городов. В 1939 году состоялись две его персональные выставки. Фальк снова занялся преподавательской работой.

И снова женился — ​на своей выставке художник познакомился с искусствоведом Ангелиной Щекин-Кротовой — ​единственной своей женой, которая не была художницей. Зато стала настоящим ангелом-хранителем художника и его творческого наследия.

Именно она поддерживала Роберта Фалька после гибели сына — ​несмотря на «белый билет», Валерик ушел на фронт и умер в госпитале после ранения. Страшная весть нашла Фалька в эвакуации, в Самарканде. Он ушел в работу — ​писал акварелью узбеков, сад и парк, ночную улицу. Экзотическая Азия у Фалька становилась задумчивой, ощущающей бремя прошедших веков. Ему удалось изобразить вечность. Пройдут века — ​а солнце так же будет раскрашивать глинобитные дувалы, так же будут возноситься к небу минареты и сидеть в чайханах люди в полосатых халатах…

Во время одной из ранних поездок в Крым у женатого первым браком Роберта Фалька случился роман. Он не устоял перед яркой женщиной — ​Любовью Попеску. Конечно, Фальк ее уговорил позировать. Полотно это со скромным названием «Обнаженная» открывает не только тело, но и саму суть этой женщины, ее жадность к жизни, желание радоваться каждому дню. Забегая на десятилетия вперед — ​«Обнаженная» была выставлена на первой, «Манежной» выставке авангардистов в 1962 году. Это перед ней Никита Хрущев возмущался: «Я хотел бы спросить, женаты они (художники) или не женаты; а если женаты, то хотел бы спросить, с женой они живут или нет?»
Через тринадцать лет Фальк встретил Попеску в Париже. Она снова ему позировала — ​для полотна «Женщина в красном».

 

Одной из лучших послевоенных работ Роберта Фалька считается «В белой шали» — ​портрет жены Ангелины Васильевны. Нежное женское лицо в обрамлении светлых складок платка. В эту картину он вложил весь свой огромный зрелый талант портретиста, исполнил то, о чем сам говорил: «Довести лицо до лика». Биолог Анна Цузмер, познакомившаяся с Фальком через сестру, которая училась в Институте декоративного и прикладного искусства, была частой гостьей в его мастерской. Она вспоминала, как художник, демонстрируя картины, вдруг говорил: «А теперь буду показывать вам людей». Фальк никогда не говорил: «портреты».

 

«Девушка у окна», 1926 г.

«Три Ф»: Фальк, Фаворский, Фонвизин

После войны Роберт Фальк оказался не в фаворе у власти. Еще до войны его начали жестоко критиковать в прессе: идеология, подминавшая под себя искусство, вовсю боролась со всем «чуждым и непонятным». Газеты писали о «шайке формалистов», к которым причислили и Роберта Фалька. Картины «послевоенного Фалька» тоже выбивались из официально одобренного искусства.

Роберта Рафаиловича поддерживали друзья, покупавшие его картины…

«Я поставил себе букет из очень красивых ярких, преимущественно красных и оранжевых цветов и с удовольствием его пишу. С пейзажами я жду до приезда Анд. Борис. (Юмашева — ​«ДК»)», — ​писал художник жене из Алупки 1 октября 1950 года. Упоминал о гостившей на крымской даче Юмашева художнице Сарре Лебедевой, которая тормошила Фалька, вытаскивая его то к морю, то на прогулки. Крым по-прежнему давал художнику силы и мог его, столько повидавшего, удивить и обрадовать.

Близкие вспоминали, что Фальк писал пейзажи в местах, с которыми «чувствовал сродство». Наверное, поэтому такие непохожие картины разных периодов — ​раннего московского, парижского, среднеазитского — несут что-то общее.

Художник Эрик Булатов вспоминал: «Мы тогда (в начале 1950-х — ​«ДК») кончали Суриковский институт и ясно понимали… все наше умение и знание ничего не стоят, а что есть настоящее великое искусство, вот оно от нас за семью печатями, и мы даже смутно не представляем, как к нему подступиться. Мы знали, что есть живые жрецы этого священного искусства. Ими были три Ф — ​Фальк, Фаворский и Фонвизин. И мы шли к ним и спрашивали».

Молодые художники, стремящиеся заглянуть за грань официально дозволенного, вспоминали каждую встречу с Фальком. Например, Борис Мессерер, которого с Фальком познакомил Фонвизин, начал удивляться, едва переступив порог мастерской. «Меня заинтересовали окантованные стеклом пастели. От времени пастель расслоилась и словно бы соединилась со стеклом — ​казалось, что работы носят какой-то «пространственный» характер, — ​писал в своих мемуарах художник. — ​Фальк показывал живопись своего парижского периода. Очень красивые картины, неяркие, сильно «работанные», многодельные, со следами мастихина. Париж проступал на них, будто сквозь марево тумана. Ощущение формы у Фалька всегда несло в себе черты сезаннизма. Потом Фальк стал показывать другие работы разных периодов, и среди этих вещей была одна московская, изображавшая демонстрацию трудящихся, где не различались отдельные фигуры, а просто ощущалось, что улица заполнена толпой народа. Картина имела темно-серый тон: и люди, и небеса — ​все темно-серо-черное… Кто-то сказал, что это очень мрачная работа. Фальк ответил: «Для меня та живопись мрачная, которая плохая!»

После войны Фальк вернулся в Москву, но стремился как можно больше ездить. В 1950 году была поездка в Крым, через два года — ​в Молдавию, в 1953 — ​в Прибалтику. А чаще он отправлялся в Подмосковье, в дачный поселок или в деревню. Пейзажи этого времени подметила его жена Ангелина Щекин-Кротова, «удивительно просты по мотиву, но отличаются невероятной разработкой в цвете». А в городе он писал букеты полевых цветов и натюрморты — ​«как бы подсмотренные прямо в жизни, предметы, которые как бы захвачены врасплох».

 

«Пейзаж. Старая Русса», 1913 г.

Последние годы

Фальк продолжал много работать и подгонял сам себя. Много времени он проводил на натуре, возвращаясь в Москву «с аппетитом к работе». Художник Моисей Хазанов зимой в конце 1957 года встретил Фалька «в полном вооружении»: с этюдником, холстами, мольбертом. «Куда вы собрались, Роберт Рафаилович?» Оказалось — ​в Загорск, нужна натура для серии зимних пейзажей. У метро Фальк, которому исполнился уже 71 год, легко перехватил ношу от решившего помочь Хазанова — ​мыслями он уже был на месте, уже предвкушал работу.

До следующей зимы Фальк не дожил. Перед смертью он работал над несколькими картинами, одна из них — ​автопортрет. Писать себя он решил непременно в красной феске, отыскал ее среди привезенных еще из Парижа вещей. В 1936 году, в Париже, Фальк уже писал свой автопортрет в красной феске. Это было изображение человека зрелого, но с любопытством и интересом встречающего каждый новый день. На автопортрете 1957 года — ​человек, у которого уже все случилось: любил, надеялся, терял, страдал, радовался. Итог подведен. Полотно «В красной феске» было показано на выставке Фалька после его смерти. Оно стало своего рода завещанием удивительного художника. «Впитывая в себя все классическое наследие и идеи авангарда, Фальк создавал новую картину мира — ​«погруженные в себя» мерцающие портреты, необычные натюрморты, интерьеры, которые воспринимаются как драматическая картина, — ​говорит заместитель директора Симферопольского художественного музея Светлана Глазунова. — ​Это не натурный подход, а мышление через предмет. Роберт Фальк был великим мыслителем своего времени».

Наследие Фалька в Крыму

Картина Фалька и 14 графических работ (пастель, акварель, уголь, карандаш) в Симферопольский художественный музей попали в 80-х годах. Поспособствовали этому, благодаря личным связям и знакомствам, крымские искусствоведы и художники, помогавшие формировать коллекцию авангарда. Вдова Роберта Фалька, Ангелина Щекин-Кротова, вначале передала в дар музею рисунки, а затем картину. Среди графики есть рисунки парижского периода, женский портрет, датированный 1946 годом, и четыре работы с пометкой «Крым республика» — то есть сделанные до войны. Три — это карандашные пейзажи, все 1926 года, и женская фигура — «Актриса», набросок 1937 года. Это след путешествия Фалька в Крым сразу после возвращения из Франции.

Хотя в постоянной экспозиции музея представлена только одна картина Фалька, но зал, где она висит, мог бы называться «вокруг Фалька». Здесь же — работа его учителя Константина Юона «Августовский вечер. Лигачево». Чуть дальше — полотна соратников по «Бубновому валету»: «Кипарисы» Петра Кончаловского и Александра Куприна «Бахчисарайский полдень». На другой стене — огромный пейзаж Георгия Нисского, ученика Фалька.

«И Фальк, и художники его круга — «сезаннисты» — очень любили Крым, — рассказывает заместитель директора Симферопольского художественного музея Светлана Глазунова. — Их вдохновляли окрестности Бахчисарая, Восточный Крым — та самая «волошинская Киммерия». Впрочем, Фальк писал и Южный берег. В картине «Крым. Козы. Каменистый пейзаж» автор погружается в разработку формы, ее обобщение и абстрагируется от впечатлений натуры. Кстати, именно такой Крым предпочитали многие другие художники, видевшие возможности формотворчества, подсказанные самой природой. Что интересно: Сезанн в художественной культуре своей страны остался одиноким, а в русской изобразительной традиции «сезаннизм» — целая эпоха. Если смотреть на крымскую живопись, развивавшую традиции Волошина и Богаевского, то там крымский пейзаж — героический, философский, но основан он на узнаваемости натуры. А у Фалька идет поиск художественного языка. Это — другая ветвь, но тоже проявившая себя на крымской земле».

 

Реклама

Календарь публикаций

Ноябрь 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Окт   Дек »
 1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930