ДК №10 Культура

Иван Билибин: Человек, поймавший жар-птицу

Крым. 1939 год.

«В некотором царстве жил-был купец. Двенадцать лет жил он в супружестве и прижил только одну дочь, Василису Прекрасную…» Ход, согласитесь, для конца XIX века был беспроигрышным: частями печатать на обертках шоколадок сказку. У юных любителей сладостей был повод снова и снова требовать у родителей именно этот шоколад. После него оставалось замечательное послевкусие: продолжение приключений Василисы и яркая обертка со скачущим по дремучему лесу всадником. «Красным», символизирующим солнце, — или «черным», с недоброй мрачной усмешкой. Такие же, легко узнаваемые, картинки дети видели в книжках с русскими былинами и сказками. С подписью: «И. Билибин».

Текст: Наталья Дремова
Фото: ТАСС, РИА Новости

Конечно, для молодого художника заказы лишними не бывают — что на рекламный плакат для пивного завода с вальяжными боярами у бочки, что от «Паровой фабрики конфет, пряников и макарон Д. К. Кромского». Это там, между прочим, придумали шоколад-сказку. А за этой фабрикой подтянулись остальные, уловившие интерес к необычному, сказочному русскому стилю. А автору эскизов этих и многих других оберток и фантиков Ивану Яковлевичу Билибину, скорее, было важно то, что его персонажи уходили так широко «в народ».

Билибин открывал для маленьких читателей настоящее окно в сказку. Иллюстрация к сказке «Белая уточка», 1902 год.

Отец Ивана Билибина, военный врач, конечно, порадовался бы, если б сын пошел по его стопам. Но как раз ни к медицине, ни к военной карьере Иван склонностей не испытывал. Родитель тогда и предложил изучать юриспруденцию. Иван не возражал, но про вторую свою мечту — выбрать профессию художника — смолчал. Не то чтобы отец неодобрительно относился к его стремлению рисовать — напротив, считал, что коли имеется талант, его надо развивать, но мог бы усомниться, что кистью получится заработать на хлеб. Последний год в гимназии Иван Билибин сочетал с учебой в школе Общества поощрения художеств. Затем поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета, но продолжил заниматься живописью. Впечатленный успехами и усилиями сына, отец согласился оплатить ему поездку в Мюнхен -в Германию Иван Билибин отправился, будучи студентом второго курса. И провел там полтора месяца в частной школе известного художника Антона Ажбе.

Ажбе был из тех людей, которые не стремились запирать своих студентов в рамки, он сам от академизма шагнул к реализму. И учил, главным образом, как ощутить свое место в живописи, развить именно то, в чем он силен.

В разное время учениками Ажбе были Василий Кандинский, Давид Бурлюк, Игорь Грабарь, Кузьма Петров-Водкин. Творчество каждого из них можно назвать самобытным, нетрадиционным, запоминающимся. Пожалуй, в Мюнхене Иван Билибин как раз и «познал самого себя».

Мастер дал ему ощутить собственную непохожесть на других, и, возможно, именно тогда Билибин сделал шаг по своей особенной, сказочной дороге. Много позже, когда он станет знаменитым, появятся подражатели. Одни и сами сделаются известными, копируя билибинскую манеру, другие так и останутся на рекламно-фантиковых задворках.

Учебу в университете Билибину удавалось сочетать позже с курсами в школе-мастерской княгини Тенишевой, его педагогом стал Илья Ефимович Репин. К Репину стремились попасть многие начинающие художники, особенно те, что мечтали как можно быстрее «сказать свое слово в искусстве». Многие из этих новаторов исповедовали смелость, решительность, быстроту, размах — все, что так горячо восхвалял Илья Ефимович. А тут — «аккуратист» Билибин, выводящий в рисунке каждую точку, оттеняющий тщательно какую-то совсем уж незаметную деталь… И в «репинскую веру», как другие ученики, вроде бы переходить не собирался.

Иван Яковлевич вспоминал такой случай: как-то, во время занятий в мастерской, стоял он над рисунком углем. Сам понимал, что набросок неудачный, а вот где «наврал», понять не мог. «Проходит Репин. Даже не остановился, а так, на ходу, ткнул куда-то в мой рисунок большим пальцем, мазнул по углю средним, потом огрызком угля сделал два или три резких удара, и мой «Антон» был спасен. Во всяком случае, это было сделано мгновенно и молча». И вот этой точности, стремительности и решительности Билибин потом учился, упорно проводя за столом долгие часы.

Крым. Коктебель. 1939 год.

За год до окончания курса Иван Билибин провел время в Тверской губернии, в Весьегонском уезде. И привез множество рисунков.

Писал он тот самый русский дремучий лес, где обросшие мхом сосны сгрудились в непроходимую чащу, светлые полянки с травой-муравой, прозрачные ключи, выбегающие из камней. Зарисовывал резные наличники крестьянских изб, покупал деревянные игрушки с замысловатыми узорами.

Все это потом Иван Билибин возьмет с собой «в сказку». Университет он окончил в 1900 году, было к тому времени Ивану Яковлевичу 26 лет. Поступил вольнослушателем в Высшее художественное училище при Академии художеств. Пробовал себя в живописи, графике, гравюре.

1899 год — вот когда даже не вошел, а ворвался в мир книжных иллюстраций Иван Билибин. Тогда вышла первая книга — «Иван-царевич, Жар-птица и Серый волк». В следующие два года в «билибинский стиль» «оденутся» другие русские сказки — про Василису, Марью Моревну, сестрицу Аленушку и братца Иванушку. Проскачут потом по книжным страницам былинные богатыри — Вольга да Микула, Добрыня Никитич и Илья Муромец.

Водяной. Рисунок.
1934 год.

Водяной из энциклопедии
В начале 30-х годов прошлого века французское издательство Larousse, специализирующееся на всевозможной справочной и энциклопедической литературе, анонсировало выход «Всемирной мифологии». Книга должна была включать в себя рассказы о фольклорных персонажах со всего мира. «Русский» раздел поручили иллюстрировать Ивану Билибину. Рисунки остались «билибинскими» — узнаваемыми, заставляющими подолгу задерживать на них взгляд.
Холодный, с равнодушным и каким-то «хозяйским» взглядом, Водяной будто предупреждает, что в его власти как миловать, так и наказывать того, кто окажется у его озера.

Самые именитые издательства Москвы и Петербурга добивались того, чтобы книги иллюстрировал Билибин. Он был человеком, который ухватил за хвост птицу удачи. Или, скорее, сказочную жар-птицу. Позже пойдут заказы престижные. Вот о таком, например, писала газета «Утро России»: «9 октября 1910 г. Художнику Билибину экспедицией заготовления государственных бумаг заказан новый рисунок почтовых марок, выпуск которых будет приноровлен к 300-летнему юбилею дома Романовых. Рисунки на марках будут изображать царей и императоров династии Романовых, начиная с Михаила Федоровича».

Труд иллюстратора никто не назовет легким, но Иван Яковлевич сам для себя его усложнил. Знаменитые картинки, так полюбившиеся книгочеям, изобиловали множеством мелких деталей, виньетками, сложными шрифтами.

Баба-яга или Царевна-лягушка не рождались сразу в красках: художник делал набросок, переводил его на кальку, затем рисовал его на бумаге, обводил тушью и только потом раскрашивал акварелью. Точность и аккуратность поражали тех, кто видел хоть один из этапов этой работы, многие коллеги восхищались глазомером Билибина, много лет спустя, когда он станет преподавать в советском Ленинграде, ученики дадут ему прозвище «Железная рука».

Со стороны Иван Яковлевич казался любимчиком судьбы: так рано пришли известность, деньги, признание. Художница Анна Остроумова (более известная как звезда русской граверной школы) с Билибиным поддерживала приятельские отношения много лет. И хорошо запомнила его молодым: «Он был очень красив. При бледно-матовой смуглой коже у него были синевато-черные волосы и красивые темные глаза. Билибин знал, что он хорош, и своими неожиданными нарядами удивлял товарищей». Ничего удивительного, что ему недолго пришлось искать спутницу жизни. Влюбчивый и стремительный в сердечных делах, он обаял свою сокурсницу по рисовальной школе Анну Чемберс.

Трудно сказать, что лучше для художника: жена с такой же творческой профессией — или супруга-соратник, обеспечивающая надежный тыл и служащая музой. Билибину жизнь выбора не предоставила — или, скорее, он сам снова и снова искал только в женщинах-художницах опоры, любви и понимания. А с первой семьей не сложилось. Оказалось, что ему трудно принять семейную трагедию — болезнь сына, который потерял слух после скарлатины. Жена разрывалась между необходимостью «вести дом», заниматься детьми — и желанием работать. Впрочем, она на это ухитрялась выкраивать время: брала заказы на иллюстрирование книг, рисовала открытки, делала экслибрисы. В 1911 году пятилетний брак Анны Чемберс и Ивана Билибина распался. Через три года она уехала в Швейцарию вместе с детьми — надеялась, что врачи смогут помочь сыну. А вернуться женщина уже не смогла из-за начавшейся Первой мировой войны. Со своими детьми Иван Билибин больше никогда не встречался.

Билибин рисовал, преподавал, много ездил, собирая образцы народного творчества, писал статьи по материалам своих путешествий. Его фотографиями была проиллюстрирована книга известного художника Игоря Грабаря об истории русского искусства. В 1909 году самые интересные из собранных по городам и весям старинных вещей предоставил для выставки исторических и народно-этнографических игрушек.

Степан Разин. 1935 год.

Слава «сказочника» открыла для него двери в театр, дебютом стало оформление декораций для оперы «Снегурочка». Потом были «Золотой петушок», «Садко», «Борис Годунов».

В 1912 году снова женился: супругой его стала 21-летняя Рене О’Коннель, которой он преподавал живопись в рисовальной школе. Друзья художника, несмотря на пятнадцатилетнюю разницу в возрасте, брак считали удачным. Прекрасная художница, красавица, энергичная и легкая на подъем, Рене побывала во многих странах, была жизнерадостным, открытым всему новому человеком. С нее, к слову, Билибин писал стрельчиху для иллюстрации к сказке «Пойди туда — не знаю куда». В сказку Рене вошла не хрупкой девочкой с огромными глазами — любимый человек щедро наделил ее истинно русской, величественной красотой, не поступившись портретным сходством.

И, говорили, была большая любовь. Но все — и чувства, и уважение, и само стремление оставаться рядом — треснуло, разбилось, рассыпалось. Семья не выдержала испытания той жизнью, от которой не собирался отказываться Иван Яковлевич, — с друзьями, шумными домашними застольями. И с каким-то остервенелым стремлением продолжить пить в одиночестве, даже когда все уйдут… Рене пыталась бороться. В книге Людмилы Митусовой, чей отец, известный музыкант Степан Степанович, был вхож в семью художника, есть такой эпизод: Рене и Иван Яковлевич заключили в присутствии друга семьи договор. По нему Билибин давал обещание целый год не прикасаться к спиртному — иначе жена требовала дать согласие на развод. Свой зарок художник не сдержал.

Батилиман и его обитатели

Это тогда модно было — мечтать об идеальном месте, эдаком поселении «для своих» в окружении прекрасной природы. Чтобы рядом — творческие люди, чтобы вечера проходили в оживленных спорах о том, что интересно каждому, в домашних спектаклях, «капустниках», импровизированных концертах. Крым, который люди среднего достатка «распробовали» где-то в 90-х годах XIX века, для такой колонии подходил идеально. Начало ХХ века дало старт развитию «Профессорского уголка» в Алуште, где селились известные ученые, врачи, музыканты. Уже стал известным благодаря Максимилиану Волошину Коктебель и его гостеприимный, открытый для поэтов и писателей дом.

Глухое место. 1913 год.

Делали заявление о выкупе земли под Феодосией актеры — для создания своей колонии.

В марте 1912 года газета «Одесский листок» написала: «Близ Байдар, в живописнейшей местности Крыма, группой общественных деятелей решено устроить поселок интеллигентов. От дельные участки уже приобретены писателями Елпатьевским, Чириковым, артистом Станиславским и певицей Цветковой. С проведением железной дороги по проекту Ушкова Ялта-Сева-стополь поселку предстоит блестящая будущность». Участок земли в урочище Батилиман (по одной версии, название переводится как «глубокий залив», по другой — «западный залив») был по хозяйственным мерках совершенно бросовый. Камни, осыпи да пустоши, которые и под пастбища приспособить мудрено. Поселяне деревни Хайто, раньше владевшие землей, совершили недурную сделку, выручив за нее 37 тысяч рублей. Использовать узкую полосу земли, обделенную природными источниками воды (в какие-то годы немногочисленные родники вовсе пересыхали), да еще «украшенную» нагромождением огромных каменных глыб, невозможно было даже под пастбище. Предприимчивые дельцы, выкупавшие в Крыму обширные земельные участки, а потом перепродававшие под дачи, Батилиманом тоже не соблазнились: спуститься к морю можно было только крутым узким тропам.

Автором идеи скупить в складчину «территорию для своих» был книгоиздатель Петр Кулаков. Пайщиков в 1911 — 1912 годах числилось уже 26 человек. Все — известные люди: академик Вернадский, писатель Короленко, знаменитый психиатр Кащенко, режиссер Станиславский… Иван Билибин на покупку своего дачного участка потратил гонорар, который получил за оформление оперы «Аскольдова могила».

Большинство пайщиков скооперировались, чтобы посмотреть на свои новые владения. Поехали несколько десятков человек. Рене О’Коннель, жена Ивана Билибина, вспоминала, что дорогой трудно было назвать ту тропу, по которой пришлось пробираться. Ночью путешественники разбили лагерь на пляже, ужинали кефалью, купленной у рыбаков, запекая ее на костре в глине. Утром пайщики осмотрели будущий дачный поселок и приступили к жеребьевке. Результаты, как и положено интеллигентным людям, принимали смиренно. Хотя невозможно было хоть чуточку не позавидовать Ивану Яковлевичу: ему достался участок с рыбацкой хижиной. В домике, пусть и с минимальными удобствами, можно было разместиться на первое время.

Иван Яковлевич домик не стал сносить, решил, что достаточно будет его расширить: пристроил мастерскую и еще одну комнату с огромным окном. Из этого самого окна художник подолгу любовался морским берегом, называл вид «героической красотой».

Русская деревня. 1930 год.

Удивительно, но он, человек из русской сказки, так тонко понимавший среднерусскую природу, прикипел душой к обожженному солнцем батилиманскому берегу.

К испещренным трещинам скал Сахарные Головки, горам, еле видным тропинкам. Его Крым — это не облагороженные человеком долины и склоны, не пышные цветники и удивительные сады, а дикие уголки.

То самое приятное соседство, окружение из умных, интеллигентных, образованных людей многим открыло «крымского» Билибина с неожиданной стороны. Он много шутил и улыбался. Мог в считанные минуты сбить компанию для очередного «подвига» — вылазки в особо живописное место, пикника на морском берегу, ночного купания. Он с удовольствием занимал рассказами тех, кто был немногословен или стеснялся, охотно читал стихи своего сочинения. Даже решил сделать собственный перевод «Метаморфоз» Овидия — благо латынь знал отлично.

Дочь писателя Елпатьевского, Людмила (в замужестве Врангель), про урочище писала так: «Баты Лиман, прижатый огромной каменной стеной к морю, — пожалуй, самое теплое зимой и самое жаркое летом место в Крыму… Так дико все, земля бесплодна, и эта героическая красота, эта власть миров над человеком всегда привлекали к себе людей, настроенных пантеистически. Билибин много и любовно писал этот каменный хаос с редкими зелеными великолепными соснами, его прозрачное, голубое небо». Кстати, Билибин создал эскиз для дачи соседа, инженера Кравцова — по нему и построили изящное двухэтажное здание с широкой террасой и колоннами.

Известный российский юрист Николай Каринский был дружен с писателем Евгением Чириковым, однажды навестил его в Батилимане и познакомился с Билибиным. «Я был очарован прежде всего внешним обликом Билибина, его красивой наружностью, вызывающей представление о боярине или дружиннике киевской эпохи, — вспоминал он. -Впоследствии он увековечил себя в этой роли в одной из иллюстраций к сказке, где «царь Дадон в поход пустился, на добра коня садился». Там среди бояр или дружины Дадона находился и сам Иван Яковлевич».

Мимолетное знакомство, что не часто бывает, переросло в ту привязанность, которая возникает у людей, почувствовавших друг в друге родственные души. Каринскому интересно было обсуждать с художником былины и сказки, русский язык и литературу.

Николай Сергеевич в следующий раз смог заехать в Крым в 1914 году, сам он время определял как «приблизительно в начале первой великой войны». Действовали суровые нововведения военного времени. Чириков и Билибин уговорили Каринского написать одному из соседей записку с просьбой прислать вина. И тот не отказал.

Дружеские посиделки закончились на берегу моря, где художник вдруг пожелал остаться в одиночестве. Вернулся он только утром, к завтраку. И стал описывать, как слышал голос моря — он будто бы выходил из самых его глубин, пел песню без слов. Под нее Иван Яковлевич и уснул. Вот как описывал Каринский реакцию на этот рассказ: «Молоденькая, красивая дочка Чирикова Людмила сказала с легкой насмешкой: «Допились, Иван Яковлевич!» Билибин смутился, а я сказал: «Нет, Милуша, вы совсем не правы с вашей насмешкой. Конечно, мы выпили, но ведь вот ни со мной, ни с вами, ни с кем другим не говорила морская волна, и никому из нас море не пело песен. А вот Билибину пело — талант отмеченный!» Все замолчали, а когда встали из-за стола, Билибин сказал мне, отведя в сторону, — спасибо, друг, что заступился. А то девчонка насмешничает, смущает. Знает, что я неравнодушен к ней».

В одном из писем Людмиле Чириковой Билибин упомянул: «Но как хорош сам край!» — и по-французски приписал: «Кто испил воды из Нила», намекая на древнеегипетский текст гимна великой реке. И рисовал ее художник не раз. «Вид Нила». Акварель.

Ветром революции

Грянула Февральская революция. Ее идеи были Ивану Билибину понятны, и он готов был, как и многие его коллеги, трудиться ради нового, светлого будущего. А действительность оказалась далека от лозунгов. Художник, ставший к тому времени председателем общества «Мир искусства», вошел в состав комиссии «по секции торжеств, казенных заводов, художественного образования». Галина Кунцевская и Владимир Погодин, авторы книги о русских художниках, живших и творивших в Крыму, про этот период жизни Ивана Билибина писали: «При всей пышности велеречивых задач, реального дела не было. Профессионалов-художников сначала веселили и удивляли непредсказуемость и нелепицы быта, потом начали исчезать продукты, тревожить дышавшие нетерпимостью лозунги и прочие явления «свободной» жизни… В Тверском крае у А. Блока сожгли в усадьбе библиотеку. Расхитили картины, рисунки, книги в мастерской у М. В. Нестерова. От подступившего голода живописец В. Н. Бакшеев вернулся на родину и стал «крестьянствовать». Билибин решил отправиться подальше от «пугачевщины» в более спокойные места. Итогом отъезда явилось расхищение в столице его библиотеки и мастерской».

Ивану Яковлевичу казалось, что Крым и есть тот самый укромный уголок, где можно спокойно переждать, когда жизнь в стране войдет в спокойную колею. Тем более, что в Батилиман собирались ехать его друзья и соседи по даче — писатель Евгений Чириков с супругой и тремя взрослыми дочерьми.

Ко времени отъезда Билибин уже был в разводе со своей второй женой, Рене О’Коннель. А в дочери своего друга, Милочке-Милуше Чириковой, видел не просто девушку, наделенную талантом к живописи. Он мечтал ей нравиться, вызвать ответное чувство. А она смотрела на него иначе: «Мой отец был связан большой дружбой с художником, и много веселых и интересных бесед за стаканом вина происходило на нашем балконе с белыми колоннами, и затягивались эти беседы иногда до полуночи.»

В 1917 году Батилиман не был уже тем веселым дачным поселком, как год-другой назад. Большинство домов стояли пустыми, немногочисленные обитатели остальных дач, как и Билибин, надеялись на скорое окончание «смутного времени».

Иван Билибин работает в мастерской в Каире. 1924 год.

Они не знали, что Крыму предстояла оккупация германскими войсками, затем — возвращение к «красным», затем — к «белым», смена нескольких правительств. И все, что сопутствует «ветрам перемен», — голод, нестабильность, ночные аресты, банды мародеров, грабящих богатые усадьбы и скромные дачи.

Но казалось, что Иван Билибин сумел отгородиться от всего этого. Как вспоминают окружающие, в то время он спасался работой — от дурных новостей и страшных прогнозов, от скудости существования.

Художник жил тем, что продавал свои старые и новые работы. Впрочем, тогда даже среди ценителей искусства мудрено было получить за них настоящую цену. Деньги почти ничего не значили, платили картошкой, пшеном, салом, табаком, солью. На Южном берегу Крыма, который всегда зависел от подвоза товаров морем или из центра полуострова, с продовольствием было сложнее всего, в горных деревнях уже почти голодали. Но, оказалось, и в то время люди жили не хлебом единым. Им нужна была и пища духовная. В октябре 1918 года в здании мужской гимназии «Товариществом объединенных художников» была организована выставка. Это был кусочек прежней жизни — спокойной и беззаботной. Окошко в мир без жестокости и страданий. Организатор выставки, поэт и критик Сергей Маковский, пригласил к участию не только ялтинских художников. Революция сорвала с места и занесла в Крым мастеров, чьи имена знал каждый человек, интересующийся искусством. Конечно, царствовали на выставке пейзажи, самые красивые и необычные уголки полуострова.

…Как же все-таки по-разному можно увидеть море, долину со стоящими на страже тополями, цепляющиеся за скальные выступы неприхотливые крымские растения! Иван Билибин тоже выставил тогда несколько пейзажей и набросков: «Тополя — апрель», «Декабрь в Батилимане», «Гора Каланых-Кая», «Байдарская долина», «Орехи (апрель)», «Апрель в Батилимане», «Розы». Но посетители узнавали руку Билибина по другим работам, представленным здесь же: он сделал несколько иллюстраций к былине о богатыре Святогоре. Наверняка многие «сказочные» рисунки художника, созданные и проданные задешево в то время, сейчас считаются украшениями частных коллекций. А что-то пропало навсегда. Как, например, акварель «Бирюк» с матерым волком. Работа, получившая инвентарный номер 1171, до Великой Отечественной войны хранилась в Симферопольской художественной галерее. Богатое ее собрание, куда перешли картины из дворянских усадеб и дворцов, включало работы Репина, Верещагина, Айвазовского, Поленова, Маковского, Шишкина, Борисова-Мусатова, Бенуа, Боровиковского, Левицкого, Куинджи, Коровина. По официальной версии, большинство этих сокровищ погибло при эвакуации, на складе в Армавире.

Участвовал Билибин и в других выставках — в 1919 и 1920 годах, показывая окружающим Крым таким, каким видел сам, — в обрамлении гор, в подернутом слабым морозцем утре, в щедрой зелени.
Баба-яга. Иллюстрация
к книге «Василиса
Прекрасная». 1900 год.

Образцовая Баба-яга
Именно билибинское воплощение знаменитой злодейки — Бабы-яги — стало своего рода эталонным изображением сказочного персонажа. Предстала она перед читателями в изданной в 1900 году сказке «Василиса Прекрасная». И с тех пор где бы ни изображали лесную старуху, кто бы ее ни писал, Баба-яга обязательно — с седыми космами и длинным крючковатым носом, угрюмая и нелюдимая. Под изображением такой отшельницы из чащи легко представить пушкинские строчки: «Там ступа с Бабою-ягой идет-бредет сама собой». Не летит, не мчится — бредет, продираясь через ельник, осины и березы.
Критик Сергей Лукомский, хороший знакомый Ивана Яковлевича, полушутя-полусерьезно писал о нем: «На свете не перевелись еще добрые феи. Одна из них стала художницей от жалости к слишком трезвому человечеству, и с тех пор ее волшебная палочка превращает мир в графические сказки».

Этюд углем «Старый можжевельник» был сделан в 1918 году: два могучих дерева растут прямо из расселины на самом краю обрыва. Кажется, что не существует силы, которая может вывернуть их цепкие корни, обломать даже иссохшие нижние ветви. Что это, как не символ стойкости, незыблемости? На картине -оттенки черного и серого, но настроение она задает совсем не мрачное. Испещренные солнечными пятнами камни и основательные стволы можжевельников вселяют уверенность и надежду, что именно здесь — на годы и десятилетия -останется островок надежности. Обитатели батилимановских дач продолжали ждать и надеяться. Билибин то один, то со своей юной ученицей, одной из дочерей писателя Чирикова Людмилой, выходил на этюды. Иван Яковлевич и в одиночестве бродил по берегу, читал, навещал соседей. И говорить предпочитал о чем угодно, только не о том, что происходит в «большом мире». Там голодали и убивали — здесь балагурили за самоваром, там большевиков сменяли войска Врангеля — тут Билибин зачитывал шуточную поэму про прекрасных батилиманок и суррогатное мыло из глины.

«Ах! Зачем я не родился
Тем счастливым Мылом-Кил?
Я бы в пену превратился
Из своих всех мыльных сил!»

К слову, издавна использовавшаяся крымскими татарами «мыльная» голубая глина, которую еще называли «кил», как раз во время гражданской войны появилась на рыночных прилавках. Брусочки глины продавали как замену настоящему продукту. Много позже, в 1927 году, севастопольский химик Сушкевич изобретет «полноценное» мыло на основе кила, и оно в скудные 20-е и небогатые 30-е годы станет для крымчан доступным и дешевым моющим средством. Билибин не подавал вида, как тяготит его безденежье, скудость ежедневного меню, разговоры о том, почем на базаре хамса и сахарин, и что кое-где уже рады и конине. Жалел он только о невозможности достать свечей и керосина. И сидел по вечерам с коптилкой, которая бросала свет шириной в пол-ладошки. При нем можно было увидеть часть листа бумаги — и Билибин довольствовался этим. Он не мог не рисовать. И снова шли в бой сказочные богатыри, появлялись наброски крымских красот, оживали на портретах лица Милочки Чириковой и ее сестры. В декабре 1919 года Иван Яковлевич решился перебраться в Ростов-на-Дону — снова вслед за семейством Чириковых. Кому нужен был художник — пусть даже известный — в воюющей стране? Он смог найти работу — в армии. Рисовать пропагандистские плакаты. Талантливо, красочно, образно — по-другому не умел. Но белая армия отступала, снова предстояло уезжать. По пути в Новороссийск сестры Чириковы — Людмила и Валентина — заболели тифом. Билибин уговорил их родителей не откладывать отъезд, пообещав оставаться рядом до полного выздоровления сестер. И, как истинный рыцарь, проводил у их коек свободное время. А в остальное — работал, выискивал на базаре продукты, необходимые выздоравливающим, хлопотал о местах на корабле. Уехать сестрам Чириковым и Билибину удалось только в феврале 1920 года. Страной, куда шло судно, был Египет.

Иллюстрация из сказки «Марья Моревна», 1903 год.

Здравствуй и прощай

Стамбул, Кипр, Александрия — вот какой путь прошел за три недели пароход «Саратов». Люди, забившие не только каюты, но и палубу, уверяли себя, что сделали правильный выбор, нужно только перетерпеть дорожные тяготы.

Прямо на пристани прибывших эмигрантов разделяли: отдельно — семейных, отдельно — одиночек. Женщин отделяли от мужчин. Прибывшим предстояло провести какое-то время в карантинных бараках: ведь вместе с ними на кораблях могли «приплыть» и холера, и брюшной тиф, и другие болезни.

После карантина Иван Билибин и сестры Чириковы попали в лагерь для русских беженцев. И там Иван Яковлевич старался подбадривать Людмилу, которая, казалось, не замечает его чувств. Он посылал ей шутливые письма, называл «звездой своего сердца», «источником жизни». Билибин и здесь не переставал если не быть, то казаться оптимистом и поддерживать других. Особенностью его характера было то, что он в тяжелые дни будто мобилизовал все силы, подставлял плечи под самую тяжкую ношу. Обосновался Иван Яковлевич в Каире.

Восток — выжженный солнцем, яркий, шумный, то слепящий глаза показной роскошью, то ошеломляющий нищетой, его захватил и покорил.

Появилась мастерская — в Египте у Билибина оказались знакомые и заказчики, знавшие его имя. «Я никогда не забуду того потрясающего впечатления, когда я впервые попал в старинные мусульманские кварталы Каира с изумительными мечетями, с его рынками и его толпою…» — писал Билибин.

«Египетский период» художника — это мечети и египетские улочки, портреты египтян, большие панно, надолго обеспечившие Ивана Яковлевича работой, иконы для греческой православной церкви Св. Пантелеймона. За первых два «египетских» года Билибин побывал у великих пирамид, посетил недавно открытую гробницу Тутанхомона, был в Александрии. Он очень много фотографировал — и этот архив считал не менее важным, чем свои картины и рисунки.

Тяготило только одиночество — Милочка Чирикова уехала к родителям в Берлин, поддерживала переписку, но никаких надежд не давала. Неожиданно Иван Яковлевич получил из Петрограда теплое письмо от еще одной своей бывшей ученицы — Сашеньки Щекатихиной, уже вдовы с маленьким сыном, и. послал ей телеграмму с предложением руки и сердца. В чем-то Иван Яковлевич и Сашенька были похожи — порывистые, готовые принимать быстрые решения и никогда не сожалеющие о том, что сделано. Александра Щекатихина — ее много лет спустя будут называть «легендой русского фарфора» — из советской России выехала вполне легально, в рабочую командировку. Талантливой художнице, мастеру росписи по фарфору предстояло ознакомиться с Берлинской фарфоровой мануфактурой. А она. решила не возвращаться и вместе с сыном отправилась в Каир, где ее ждал Билибин. Там же они и поженились. Так в 1923 году Билибин снова стал женатым человеком. Еще два года спустя Билибин с женой и ее семилетним сыном переехали в Париж.
…В советской России больше не было тех, кто мог бы удовольствия ради поехать в Париж. Но многим людям из общих кухонь с коптящими примусами и коридоров коммуналок этот город виделся раем. Они не догадывались, что в Париже эмигранты с таким же благоговением думают о России.

Ивану Яковлевичу заказы доставались нелегко — слишком большая конкуренция, слишком низкая оплата. Но другим было много хуже — и он организовал благотворительный фонд, который поддерживал художников-эмигрантов. Парижане любовались декорациями для спектаклей, созданными Билибиным, — для, например, балета «Жар-птица» Стравинского, опер «Сказка о царе Салтане», «Борис Годунов». Он рисовал иллюстрации к французским сказками -и тосковал, тосковал, тосковал по России.

«Если будете в Париже, в этой чужой для меня Франции, то я был бы очень рад видеть Вас в моей мастерской», — так написал он чешскому переводчику и большому поклоннику русской культуры Франтишеку Таборскому. Чужой! Художник осознавал, что страна, приютившая его, никогда не заменит Россию. В этом же письме: «Я большой националист и очень люблю Россию, то я люблю также и всех тех, кто любит Россию, русскую культуру».

Он радовался, когда получил предложения из советского посольства в Париже сделать большую настенную роспись с одним из своих любимых русских витязей — «Пахарь-богатырь Микула Селянович». Возможно, именно эта работа, встречи и общение с людьми из преобразившейся России постепенно подводили к решению: надо возвращаться. Его письмо, направленное в Советский Союз директору Академии художеств Исааку Бродскому не осталось без ответа, и в 1936 году он выехал в Ленинград. Воздух родного города или множество обрушившихся на Ивана Яковлевича предложений вдохнули в него новые силы. Он был нужен везде, его внимания добивались издательства, театры, коллеги, даже, «по старой памяти», конфетные фабрики. Он снова делает декорации для «Царя Салтана», для спектакля о Суворове, держит в руках книги со своими иллюстрациями к «Песни о купце Калашникове», роману «Петр Первый».

Переиздаются детские книги с билибинскими иллюстрациями. Впрочем, еще много лет — десятки лет! — наши соотечественники будут искать на прилавках сказки именно с рисунками Билибина.

Он успел съездить в Батилиман — увидеть изменившуюся бывшую «колонию интеллигентов» и все те же каменистые обрывы над море. Успел запечатлеть увиденные иными глазами любимые уголки.

Скала цвета подтаявшего сахара, рыжая от солнца плоская шапка можжевельника, крепко вцепившегося в землю, — это одна из лучших его работ: «Крым, Батилиман, 1940». Иван Яковлевич побывал в Коктебеле — на картине «Крым, Коктебель. 1939» остался кусок дикого берега. Голые скалы, камни, ни травинки, ни самого цепкого отчаянного растения. И — разлитое в воздухе умиротворение, взгляд из тени, через сгрудившиеся в бухточке камни, к озаренным полуденным солнцем невысоким горам.

Последнюю свою работу — эскизы для постановки «Князя Игоря» во Львовском театре — Билибин закончить не успел. Война помешала, порушила все планы — от новых идей и интересных предложений до поездки в Крым. Осенью 1941 еще не поздно было покинуть Ленинград, многих горожан в этом убедили начавшиеся бомбежки. Но Иван Яковлевич будто чувствовал какую-то вину за то, что однажды оставил свой город в тяжелое для него время. И был полон решимости не повторить этого.

Меню царского ужина, оформленное
Иваном Билибиным, 1910 год.

Дом, где жил он со своей семьей, разбомбили. И художник переселился в подвал Академии художеств. Это был самый настоящий «подземный город», в котором находилось место всем сотрудникам: здесь — и госпиталь, и бомбоубежище, и жилые помещения. Здесь можно было работать. И Иван Яковлевич делает эскизы открыток, работает над рисунками былинных богатырей.

Он и тут бодрился сам, пытался поддержать других. Новый, 1942 год встречал вместе со своими коллегами. Что там было на скудном праздничном столе — крохотные кусочки хлеба, студень из столярного клея, кружки с кипятком и… воспоминания? А Билибин читал сочиненную накануне оду — о войне, о горе, о вере в победу, о том большом и малом, ради которого стоит крепиться. О будущем:

«Проходят дни, проходят годы;
Иссякнет сей кровавый пир,
Грядет весна, пройдут невзгоды,
И снова улыбнется мир.

И мы, что в этом подземелье
Уж много месяцев сидим,
Мы снедью и питьем в веселье
Себе за глад сей воздадим!
Мы голодны! И наши крохи
Малы сейчас, как неки блохи!
Но час пройдет, и будет пир!
Мы будем есть неугомонно!
Без перерыва, непреклонно!
И пить, и петь, и славить мир!»

Ему не довелось увидеть, как будет разорвано кольцо блокады, как станет оживать Ленинград. К февралю Иван Яковлевич ослабел настолько, что не мог подниматься с постели. Навестивший его Исаак Бродский вспоминал, как тот исхудал и осунулся, но встретил гостя с оживлением, порывался рассказать что-то о своей работе — «потом, когда снова придете». А 8 февраля художника не стало. До весны 1942-го тело Билибина лежало в одном из отсеков подвала академии: туда складывали умерших, чтобы похоронить, когда уйдут морозы. Восемь фамилий профессоров Академии художеств на памятнике над братской могилой Смоленского кладбища. Первая строчка слева — «Билибин Иван Яковлевич». Большой художник. Человек, подаривший России ее русскую сказку.

Календарь публикаций

Март 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    Май »
 1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031