ДК №8 Культура

Вечный свет Константина Коровина

Причал в Гурзуфе, 1917 год. Холст, масло, 66,6х88,3 см.

Портрет Константина Коровина работы Валентина Серова, 1891 год. Холст, масло. 111,2х89 см.

«Я твердо заявляю, что пишу не для себя, а для всех, кто умеет радоваться солнцу, бесконечно разнообразному миру красок, форм цветов, кто не перестает изумляться вечно меняющейся игре света и тени»
/Константин Коровин/

Текст: Наталья Дремова

Коровин Константин Алексеевич
1861–1939 годы
Выходец из старообрядческой семьи с дворянскими корнями. После смерти деда семья разоряется и переезжает в подмосковное село Большие Мытищи. Начал свой творческий путь в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, куда поступил вслед за своим старшим братом в 1875 году. Входил в кружок известного мецената Саввы Мамонтова. В конце 80-х — начале 90-х посетил Париж. В 80-х годах начал работать для театров как декоратор, создал декорации и эскизы костюмов к операм «Аида», «Лакме», «Кармен», спектаклям «Фауст», «Конек-Горбунок», «Садко», «Золотой петушок» и многим другим. Оформлял сцены Большого и Мариинского театров, Русской частной оперы, а также «Ла Скала» в Италии. Свой талант декоратора он раскрыл также в создании декоративных панно для Северного павильона Всероссийской выставки и Всемирной выставки в Париже. 

Костя-баловень

Бывают же люди, которых всегда фортуна вывозит! Как будто судьба давным-давно прописала золотым карандашом все удачные повороты и бдительно следила, чтобы ее любимчик, упаси Бог, не поскользнулся. «Счастливчик», «везунчик» — все это Константин Коровин слышал с самой юности. Все складывалось, все удавалось.

«Он был общий баловень, — вспоминал художник Михаил Нестеров, знавший Коровина, как говорят, с младых ногтей. — Баловали его профессора-художники, баловали учителя по наукам, коими он не любил заниматься, сдавая экзамены походя, где-нибудь на площадке лестницы, причем всегда кто-нибудь за него просил: «Поставьте ему «три», он так талантлив!» Баловали его товарищи и училищные барышни, души не чаявшие в этом юном донжуане. То простодушный, то коварный, Костя легко проникал, так сказать, в душу… Все в нем жило, копошилось, цвело и процветало».

Нет в жизни ничего труднее, чем идти по уже проторенной дорожке за родным человеком. Тем более если тот — и сам талант, если есть вероятность, что окружающие будут тебя сравнивать, воспринимать все, что делаешь, как отсвет чужого дара. В училище Константин Коровин вначале то и дело натыкался на вопрос: «Коровин? Не родственник Сергея Коровина?» И приходилось объяснять: да, младший брат уже блеснувшего художника.

Десятилетия спустя искусствоведы, рассуждая о работах Сергея Коровина, не будут стесняться рядом с именем художника писать «выдающийся». Он и правда был заметен даже на фоне своих знаменитых предшественников-передвижников Прянишникова, Перова, Саврасова. Не картины — окно в другой мир. Шаг — и ты будто сам оказываешься «В присутственном месте». Дремлет, привалившись к печке, крестьянин, затих рядом второй. Откинулся на спинку скамьи хорошо одетый старик: с каким бы делом ни пришел, а тревожно… За приоткрытой дверью — сгорбленная фигура очередного просителя, а над всем этим — невидимая фигура «царя этих мест», чиновника. «На миру», «В волостном правлении», «К Троице» — все это оттуда же, из трудной и неизвестной «чистой публике» крестьянской жизни. Константин Коровин не раз говорил, что брат талантливее его. Он чувствовал, насколько глубоко впустил в себя Сергей чужие боль и тревогу.

Но сам он был другой. Сергея Коровина сравнить можно было с родником, а Константина — с пышным, ошеломляющим своей красотой фонтаном. «Правы те, кто утверждает, что Сергею Коровину было что сказать, но не хватало живописной силы, а Константину нечего было сказать, но таланта у него было на троих», — писал хорошо знавший обоих братьев художник Александр Головин. И все-таки с ним можно поспорить: Константину Коровину было что сказать — и это приходило с взрослением, с опытом, трудностями. Видно, как с годами уходили из его полотен безмятежность, тихое умиротворение — но они все равно оставались яркими, сочными, наполненными буйством красок.

А пока Константин — «счастливчик». Первая ученическая выставка Московского училища живописи, ваяния и зодчества — и публика уже обсуждает двух «многообещающих молодых людей»: Левитана и Коровина. Меценаты, желавшие оказать покровительство начинающим художникам, выбирают именно Коровина, для того чтобы пригласить на лето в свои усадьбы, «на натуру». Обаятельный балагур, с легкостью очаровывавший незнакомых людей, внешне он походил на сказочного русского богатыря. Савва Мамонтов, известный русский меценат, давший «дорогу в жизнь» и в известность многим художникам, Коровина видел таким: «Ростом выше среднего, в молодых годах своих стройный, он, несмотря на небольшие глаза и не слишком правильные черты лица, был красив и интересен. Правда, прическа его богатой черной шевелюры была более чем оригинальна — едва ли разве только по большим праздникам он расчесывал свои густые волосы. В костюме его тоже бывали частенько изъяны. И все же своим обаянием он приучил всех окружающих не обращать внимания на эти изъяны своей наружности».

А Париж? Многие ли ровесники Коровина в 26 лет могли поехать туда? Он — смог. Конечно, благодаря помощи тех, кто верил в его талант. И только там, как сам признавался, понял, кто такие импрессионисты. Смешно — его так часто на родине называли, или скорее обзывали, поборники академической живописи. И вот он сам видит холсты Моне, Ренуара, Дега, пронизанные светом и воздухом. Оказывается, он и сам писал так, останавливая мгновение, будто вводя зрителя в саму картину.

В 1892-м ему снова удалось побывать в Париже, задержавшись там на несколько месяцев. Он встречался с молодыми европейскими художниками, старался не пропускать ни одной выставки, смотрел, впитывал, восторгался.

Да, писал и сам, но больше смотрел — боялся не удержать в памяти, не перенять, не осмыслить увиденное по-своему. Картина «В мастерской художника» с хорошенькой натурщицей, сидящей на диване, — это как раз из парижских впечатлений.

Гурзуф, 1914 год, 89×121 см.

Дамы за столиками кафе, омытая дождем улица, Сена… Он чувствовал, что еще не раз вернется в этот город. Константин Коровин после своего ошеломительного успеха на Всероссийской выставке 1896 года (он оформлял павильон Северной железной дороги) получил предложение из тех, от которых отказаться невозможно.

Ему поручили руководить художественным оформлением русских павильонов на Всемирной выставке в Париже 1900 года. Для них он выполнил несколько огромных панно, сам руководил постройкой павильонов, которые в разобранном виде поехали во французскую столицу. За время выставки российская экспозиция получила 1589 наград, среди которых 212 Гран-при, 370 золотых медалей.

И в этом триумфе России был вклад Константина Коровина. Надолго Париж стад для Коровина «своим» городом, он продолжал писать его разным — с беспокойной ночной жизнью, расцвеченный огнями, упоенный ночной суетой; писал утренним, не проснувшимся, подмечал бытовые сценки.

Но большой роман с Парижем еще впереди. А пока Константин Коровин, очарованный первой встречей, на родине делает первые шаги к славе. Мамонтов пригласил Константина Коровина в свое подмосковное имение Абрамцево, поручил ему оформление декораций для своего частного театра. Чудные были времена!

В Абрамцево собирались молодые, жадные до впечатлений и жизни, талантливые люди: Шаляпин, Врубель, Серов, Репин. В «мамонтовском кружке» Константин Коровин ощущал, какой наполненной и радостной может быть жизнь, обещающая только счастье и успех.

В Абрамцево он написал портрет певицы мамонтовского театра Татьяны Любатович: примостившаяся на подоконнике девушка в розовом платье, будто на секунду оторвалась от книжки, взглянув на художника. Кажется, что сам летний день входит в комнату — с солнечными зайчиками и густой зеленью.

 

Семья — «нерушимые кандалы»

Одной из радостей казалась хорошенькая 16-летняя хористка Анночка, Анна Фидлер. Над Коровиным подтрунивали и беззлобно подшучивали: мол, смотри, окрутят тебя! Он улыбался — хористки и девушки из кордебалета и так не давали прохода. Но Анна оказалась другой. Трудно сказать, чего было больше: влюбленности, ради которой стоило поступиться гордостью, или расчета, как у современных девиц, нацеливающихся на подходящую «добычу». А Коровин был куда как подходящим: молод, красив, небогат — к тому времени семейное состояние, накопленное еще прадедом и дедом, превратилось в пыль, отец был разорен, — зато талантлив. Анночка оказалась умнее (или хитрее?) всех своих подруг. Она, по воспоминаниям Всеволода Мамонтова, сына мецената, поселилась в квартире Коровина, уже «жила с ним супружеской жизнью». В 1897-м она обвенчалась с Коровиным — сын их, Алеша, родился в этом же году.

Если и был расчет со стороны Анны, то он оказался неверным. Если Константин Коровин и был влюблен или хотя бы чувствовал нежность к юному существу, доверившему ему свое будущее, то жестоко обманулся. Брак уже в первые годы казался даже не цепями — кандалами.

Анна не виновата, что была такой — недалекой, не рвущейся узнавать больше, видевшей смысл семейного счастья в благополучии: таком, чтобы домик с верандой, самовар на столе, за которым собирается семья, пчелы, лениво кружащие над вазочкой с вареньем… И ей попался не тот человек. Пожалуй, она могла быть счастлива с чиновником — хозяйственным и рачительным, который «все в дом», который ценит уют и домовитую супругу. А тут Коровин — порывистый, вечно куда-то торопящийся, окруженный друзьями, приятелями, неуемно щедрый. Про таких говорили: «дырка в ладони» — легко дарит, легко одалживает и тут же забывает про долги, тратит на «ненужные пустяки». Константин Коровин любил подшучивать над своим давним другом, «лучшим в мире басом» Федором Шаляпиным — то и дело поминал его прижимистость: мол, выторгует у извозчика полушку — и тем уже счастлив. А сам жил нараспашку.

Портрет артиста Федора Ивановича Шаляпина,
1911 год, 65×81 см.

Даже посторонние видели, что семейная жизнь у Коровина не ладится. Сам он, написавший уже в эмиграции воспоминания о своей жизни, вообще не упоминал о супруге. Уцелел (и ныне хранится в отделе рукописей Государственной Третьяковской галереи) обрывок листочка, на котором рукой Коровина написано о жене: «…она подрывает всю нравственную основу человека. Все ложь, обман, насилие, приставанье, прочие свойства… Усталость, позы, лень, невнимание и презрение даже к делу — во всем, [чем] я занят». Все были в курсе, что брак Коровина не удался, но немногим он мог рассказать, как мучается. Дочь Серова, Ольга, вспоминала, как Коровин, живший неподалеку, то и дело приходил к ним, отказывался «посидеть», вызывал отца на черную лестницу и обсуждал с ним свои семейные конфликты.

Впрочем, и в защиту Анны Яковлевны было что сказать: в самые страшные и голодные послереволюционные годы она стала столпом, на котором держалось хрупкое — даже не благополучие, а шансы на выживание всей семьи. Борис Вышеславцев, русский философ, упоминал: «С поразительным мужеством и самоотвержением она отстаивала от всех нападений судьбы своих близких, мужа и сына… Каждая трапеза требовала обдумывания, выменивания, выпрашивания. И нужно сознаться, что эти тяготы никогда не возлагались на Константина Алексеевича… Написанные художником прекрасные розы достаются публике, шипы остаются дома».

Константин Коровин не написал ни одного портрета жены. Только однажды она, через год после венчания, позировала ему для небольшой картины «Бумажные фонари». Юная темноволосая женщина поддевает деревянной палкой-держаком зажженный бумажный фонарик. Покой — и ощущение движения: сейчас она его подвесит, наклонится за следующим, торжествующе поднимет голову, любуясь немудреной иллюминацией. Эти огоньки так и не осветили семейную жизнь Коровиных…

Конечно, рядом с художником появилась женщина, которую он любил. Прекрасная актриса Надежда Комаровская много лет была рядом с Коровиным, ничего не требуя, не настаивая на узаконивании отношений, не желая, чтобы тот оставил семью. Знакомые деликатно называли ее «гражданской женой». Коровин написал четыре ее чудесных портрета.

 

У самого синего моря

«Маша, Машенька, ты слышала?» — полулежащий в кресле человек обернулся к вошедшей в комнату сестре и втянул воздух, стараясь подавить кашель. В комнате пахло креозотом, чуть-чуть — апрельской сыростью. На диване — яркие пятна этюдов («оставьте-оставьте, я потом на досуге еще полюбуюсь…»).

В последний раз Константин Коровин вошел в этот дом, застав в живых его хозяина. Антон Павлович Чехов, сам врач, уже не обманывался прогнозами на будущее. Но искорки надежды все равно не гасли. Вскоре после этой встречи из Ялты в Москву полетит письмо жене, Ольге Книппер-Чеховой: «17 апреля 1904. Милый зяблик, здравствуй!.. Художник Коровин, страстный рыболов, преподал мне особый способ рыбной ловли, без насадки; способ английский, великолепный, но только нужна хорошая река… Я собираюсь выписать из Питера лодку. Но опять-таки все это не раньше прибытия моего в Москву…»

Гурзуф летом, 1916 год.

Говорили о рыбалке, о ручном журавлике, прижившемся на чеховской даче — надо же, улетал с другими на зиму в дальние земли, а вот, вернулся… О коровинских крымских этюдах, на которые Чехов хотел полюбоваться подольше. И вот Константин Коровин обронил, что подумывает купить кусочек земли, построить там домик с мастерской. Искать будет не в Ялте, а где-нибудь рядом с ней. Чехов тут же обратился к сестре: «Знаешь что, отдадим ему свой участок» — и к Коровину: «Хотите в Гурзуфе, у самых скал?.. Я там жил два года, у самого моря… Хотите? Только там море шумит «вечно»… Хотите? И там есть маленький домик. Я буду рад, если вы возьмете его».

Константин Коровин, позже описавший эту сцену в своих воспоминаниях, был смущен напором Чехова, желавшего одарить его недвижимостью. Насколько искренен был он, отказываясь от довольно дорогого подарка — все-таки даже самый скромный домик с клочком земли стоил значительных средств, а Чеховы вовсе не роскошествовали.

Он тогда отговорился тем, что слишком уж близко предлагаемый домик к морю и у него от этого «возникает сильное сердцебиение».

Впрочем, может, так оно и было.

С Крымом Коровин познакомился давно, впервые на этюды приехал сюда в 1889 году и потом регулярно навещал полуостров. Наверное, он не был страстно влюблен в море. Стихия, шумно ворочавшая гальку почти у самых стен, напоминавшая о себе гулом прибоя, ленивым шелестом в штиль, прекрасно смотрелась на картинах — но всегда как фон. Иногда краешек берега, упиравшийся в морскую лазурь, удачно подчеркивал то, что художник считал главным.

Тогда, в 1904-м, мечта о кусочке земли была отложена на неопределенное время: не было денег. Коровин был известен и востребован. Многие знали его как талантливого художника-декоратора, он работал для Императорских театров — Большого и Малого. Критики, подробно обсуждавшие каждый новый спектакль, вовсе не ограничивались разбором работы актеров и режиссера — декорации тоже обсуждались. И случалось, что, жестоко пройдясь по самому спектаклю, газетчики констатировали: «Впрочем, декорации Коровина, как всегда, хороши…»

О том, как художник относился к деньгам, есть интересное свидетельство его ученика, художника Николая Чернышова. В 1903 году тот навещал Коровина дома, во время болезни. «Он рассказывал о своей молодости, как трудно им жилось… Случалось, что они голодали, но упорно работали. «Деньги — г…, — не раз ввертывал он крепкое словцо. — Никогда не думайте о деньгах. Они сами к вам придут… Пишите больше вот, что здесь, на улице, у вас перед глазами, — говорил он, указывая на окно и обводя взглядом комнату. — Живите в своей комнате, окруженный красками, акварелью, пастелью. …Всем пишите, пробуйте себя во всем. Больше ешьте, будьте здоровым, веселым, но все для искусства. Лучше жить в норе и, терпя всякие лишения, наслаждаться своим искусством. Знайте Веру, Надежду и Любовь, и во всех лишениях помните эти три. Если одну из них забыл — погиб».

Сам Коровин — уже академик, преподаватель Московского училища живописи, ваяния и зодчества, заваленный работой, — не пропускал ни одного благотворительного вечера, выставки, дарил свои работы для лотерей и аукционов, устраиваемых то в пользу бедных собратьев-художников, то ради сирот, то для актеров.

«Назначенный на 17-е марта «литературный» бал в пользу общества деятелей периодической печати и литературы обещает быть выдающимся, — сообщала в марте 1909 года газета «Столичная молва». — Дирекция литературно-художественного кружка уступила для бала почти все залы, пять из которых отведены под кабаре, устройство которых приняли на себя московские художники во главе с академиком К. А. Коровиным».

То и дело публику радовали новостями из мастерской художника. «Академик Константин Коровин заканчивает в настоящее время начатую его братом работу — историческую картину «Куликовская битва». Это — громадное полотно, занимающее немало места в обширной студии известного художника на Садовой ул.», — газета «Руль», октябрь 1909 года.

Панно «Куликовская битва», эскизы для которого сделал Сергей Коровин, должно было украсить московский Исторический музей. И он был третьим, после Серова и Малютина, ранее отказавшихся от заказа, кто взялся за такую грандиозную работу. Закончить его он не смог — умер от паралича сердца. Смерть брата для Константина стала страшным потрясением — настолько, что художнику пришлось лечь в московскую «нервную» лечебницу доктора Майкова. Возможно, он и планировал закончить панно, но газета поторопилась — Константин Коровин от этой идеи затем отказался.

Париж, 1907 год.

«Саламбо»

1910 год для Константина Коровина стал одновременно и «невезучим», и успешным. В январе он заболел — был на вернисаже и, видимо, там «познакомился» с инфлуэнцей (гриппом), косившей москвичей. Болезнь перешла в брюшной тиф, за жизнь художника опасались, но он выкарабкался. А тут Москва открыла для себя кусочек древней истории — о дочери карфагенского правителя Саламбо. Догадаетесь, кто делал декорации к этому спектаклю?

«Вчера в Большом театре в бенефис кордебалета был поставлен новый балет московского композитора и дирижера московского балета Арендса на сюжет известного романа Флобера «Саламбо», — сообщила газета «Новое время» 25 января 1910 года. — Балет оказался длинным и представлял скорее роскошно поставленную мимодраму, чем балет. В нем почти совсем нет танцев и особенно сольных; только в одной картине есть кусочек танцев г-жи Гельцер. Поставлен балет в роскошных костюмах и в стильных декорациях, исполненных Головым и Клодтом, по эскизам К. А. Коровина… Успех относился лишь к декорациям, костюмам и стильной постановке».

Несколько дней спустя Константин Коровин пишет директору Императорских театров Владимиру Теляковскому: «Как я рад, что Вам понравилась «Саламбо»…». И благодарит за высланные деньги.

Парижское кафе, 1890-е годы , 52,5×43,5 см.

Этот заработок как раз и дал возможность Коровину купить участок земли в Гурзуфе. Выбрать, наверное, было что из предлагаемых наделов. Тот, который купил Коровин, оказался с памятным видом — на тот самый маленький чеховский домик, приютившийся на скалах. «Этот домик я часто воспроизводил в своих картинах, — признавался Коровин. — Розы… и на фоне моря интимно выделялся домик Антона Павловича. Он давал настроение далекого края, и море шумело у бедного домика, где жила душа великого писателя, плохо понятого своим временем».

Мечта Константина Коровина оказалась белокаменной, в стиле модерн. Виллу он назвал «Саламбо» — в память о спектакле, позволившем ее построить. Впрочем, название это не было внесено в реестры, хотя это было несложно сделать. Неподалеку были такие же дачи, официально именовавшиеся, например, «Уголок Швейцарии», «Болье».

Четырнадцать комнат, терраса, которую художник называл «сковородочкой» — слишком уж тут припекало в жаркие дни. Розовые олеандры в кадках — и розы, розы…

Удивительно, но эти самые розы пережили самого хозяина дачи, революцию, Гражданскую войну, разруху, Великую Отечественную, советское время с его стремлением перекраивать и перестраивать. Кстати, сорта цветов известны: китайская желтая (Бэнкса) и роза Форчуна, что над входом. Цветут они в июне, поэтому в июле Коровин вынужден был покупать цветы для натюрмортов. «Розы, и довольно плохие, продаются здесь по 30 коп. штука», — писал он.

«С террасы были видны Адалары — две большие скалы, выступающие из моря, — «пустынные скалы». На скалах этих никто не жил. Только со свистом летали стрижи. Там не было ни воды, ни растительности», — на этой террасе Коровин провел немало часов. И терраса, и вид с нее не раз появлялись на картинах. Писал в Гурзуфе Коровин очень много.

Крымское лето на его холстах брызжет, как надкушенный сочный персик, красками и изобилием. Оно изнывает под лазурным, без единого облачка небом, ложится под ноги обжигающей галькой и растрескавшимися досками крохотной пристани, уплывает в вечер в складках занавесей, которые ветер вдруг превращает в паруса.

Удивительно, что Коровин, утверждавший, что любит более всего среднюю полосу России, таким родным, близким мог показать Крым. Он не восхищался никакой такой «первозданной дикостью» или «величием природы». Каждая картина — будто взгляд «теперь и сейчас»: одно мгновение, застывшее, но живое.

Гурзуф, конечно, фигурировал во всех видах: от пристани до дороги. «На берегу Черного моря» — гурзуфский каменистый берег с женской фигуркой, примостившейся на большом валуне, и море, деликатно подкатывающее крохотные белые барашки к самым ногам сидящей.

«Саламбо» летом не испытывала недостатка в гостях. Сюда приезжал позировать Коровину Федор Шаляпин. «Ф. И. Шаляпин уехал в Гурзуф, в имение художника-декоратора К. А. Коровина, там они совместно обсудят вопрос о новых оперных постановках на Императорской сцене. Кроме того, Шаляпин будет позировать Коровину для нового большого портрета», — сообщала в сентябре 1913 года газета «Русское слово».

Из всех гостей художника местный околоточный Романов, часто наведывавшийся на дачу, выделял великого певца. Сам хозяин казался ему странным: нешто можно жить на то, что «малюешь картинки»: «Чего вы тут делаете? Розы разные, картины списываете. А чего ето? Об вас никакого положения дать нельзя». А Шаляпин — это да, это фигура: «Для Федора Ивановича, ей-ей, в нитку расстелюсь, это людей таких, ей-ей, нету ниде…»

Парижские зарисовки Константина Коровина

Вспоминая жизнь на вилле «Саламбо», Константин Коровин писал о своем приятеле, колористе (составителе красок) Василии Белове, как тот воспринимал яркие южные прелести Гурзуфа. И море Василию не потрафило, и горы: «колдобина на колдобине», и виноград: «а крыжовник лучше». И в строчках этих — изумление оттого, что, оказывается, не каждый, как сам Коровин, способен увидеть красоту в необычном, непривычном, незнакомом.

Константин Коровин был щедро наделен даром понимать, и это распространялось не только на людей. К нему льнули собаки, тянулись лошади, он обожал все живое. Как-то на ярмарке купил у крестьянина ручную белку. Она уехала с ним в деревню, бегала на приволье, а на городскую квартиру переезжала в кармане у художника — он не смог посадить белку в клетку: она пугалась решетки.

И на крымской даче однажды весной произошло необычное. На Юг России и на степной Крым обрушились небывалые снежные заносы, стаи птиц спускались туда, где теплее — к морю. «На моей даче в Гурзуфе набились во все комнаты дрозды и пичужки, а утром рано пришли в мою комнату, к двери, печальные и огромные птицы — дрофы. Вошли ко мне, как какие-то монахи, и грелись», — описывал он птичье нашествие. И удивлялся, почему именно к нему, и к тем нескольким татарам, которые, сраженные птичьей доверчивостью, не стали убивать, резать пернатых. «Почему они знали, что, когда стает снег, я повезу их, связанных, в больших корзинах, в степь, выпущу на волю?» — сам себя спрашивал Коровин.

Как часто вспоминал он, уже далеко от Крыма и России, залитую солнцем террасу, свисавший с лозы виноград, розы, кромку прибоя!

Пожалуй, 1915 год открыл череду «черных страниц» в его жизни, будто исчерпан был лимит отпущенных ему «счастливинок». В сентябре 18-летний сын Алеша — гордость и надежда, будущий художник — стал инвалидом. По версии газет — попал под трамвай. Как шептались знакомые — сам бросился, неудачно признавшись в любви Ирочке Шаляпиной. Колеса раздробили пальцы на ноге, после нескольких операций лишился ступней, потом — ног. Константин Коровин метался между сыном и работой, в 1916 году уехал на фронт, был консультантом по маскировке в штабе фронта. Вернулся — и заболел. В этот раз ему пришлось провести несколько месяцев в Севастополе: лечился в Романовском институте физических методов лечения, а жил в гостинице «Кист» — на нынешней площади Нахимова. От этих месяцев остался воплощенный в картинах Севастополь — базарная площадь, корабли у пристани, вечерний город, Рыбачья бухта.

Он еще успел в последнем крымском, 1917 году побывать в Гурзуфе. А затем революция смяла и перевернула всю его жизнь. В 1919-м он преподавал в детской художественной школе в Тверской губернии, был консультантом в художественных мастерских. На смену достатку, перемежаемому с безденежьем, пришла самая настоящая нищета. В 1921 году новая власть, вспомнив о заслугах художника, выделила ему академический паек: на месяц — 5 коробков спичек, 450 г мыла, 820 г соли, 205 г кофе, 1,64 кг жиров, 2 кг рыбы, чуть больше 6 кг мяса, 2,5 кг гороха, 5 кг круп. По тем временам — почти богатство…

В лодке. Изображены Константин Алексеевич Коровин и художница Мария Васильевна Якунчикова Константин Алексеевич Коровин, 1888 год, 53,5×42,5 см.

В 1923-м Константину Коровину разрешили выехать с семьей за границу. Официально — для лечения и изготовления протезов для сына. Но возвращаться Коровин не собирался, ему предложили работу в парижской «Гранд-опера» — декоратором. Богатство не пришло, он работал за копейки, много писал, продавая картины и французским коллекционерам, и эмигрантам. Пережил еще одну попытку суицида сына, смирился с отчуждением жены — жил, будто подгоняемый так часто повторяемым «ты должен…». Единственной радостью стало рождение внука — и боль от расставания с ним, когда невестка ушла из семьи, забрав малыша. В Париже Коровин написал несколько книг, удивив всех знавших его как художника — оказывается, он неплохой литератор…

А на мир надвигалась война. В последние дни своей жизни Константин Коровин обивал порог эмигрантской газеты «Возрождение», печатавшей его очерки, — пытался получить гонорар. Он решил срочно купить… противогаз для сына. Помнивший газовые атаки Первой мировой, видевший жертв отравления газами, он считал, что сможет уберечь Алешу. 11 сентября 1939 года в Париже впервые завыли сирены, первые немецкие бомбардировщики вывалили свой смертоносный груз на город. В этот день не выдержало измученное сердце Константина Коровина.

Реклама

РИА Новости Крым

Календарь публикаций

Июнь 2017
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Май   Июл »
 1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930