Выбор редактора ДК №6 Культура

Хранитель древней Киммерии

Феодосия зимой, 1940-е годы. Бумага, акварель. 43х60,5. Одна из последних работ художника

Художник Константин Богаевский родился в 1872 году в Феодосии, в том месте, где испокон веков цивилизации сменяли друг друга, а каждый камень дышит историей. С его картин на нас смотрит Киммерия, земля Восточного Крыма, воспетый им мир вне времени и пространства. Страна, рожденная вулканами и освещенная светом древних звезд.

Его творчество — ​это рассказ о мироустройстве, о прошлом Земли, о законах мироздания и о битве стихий. Однажды он скажет: «Древние греческие поэты и историки, говоря о Крыме, называли его легендарным именем Киммерия, по имени обитавшего здесь когда-то народа — ​киммерийцев… В своих композициях я пытаюсь передать образ этой земли — ​величавый и прекрасный, торжественный и грустный. Этот пейзаж, насыщенный большим историческим прошлым, со своеобразным ритмом гор, напряженными складками холмов, носящий несколько суровый характер, служит для меня и теперь неисчерпаемым источником для композиции».

К. Ф. Богаевский в письмах и в воспоминаниях современников
Фото: Александр Соболев

Благодарим Феодосийскую картинную галерею имени И. К. Айвазовского за помощь в организации фотосъемки работ К. Ф. Богаевского

 

Из Феодосии

Те, кто в конце XIX — ​начале XX века жил в Феодосии, как будто бы находились под сенью одного гения — ​Ивана Айвазовского. Его дом на набережной и пристроенная к дому галерея были средоточием всех культурных событий маленького приморского города, в домах горожан висели картины руки мастера. Вот и в набросках юного Богаевского заметна увлеченность знаменитостью.Первым учителем Константина был ученик Айвазовского Адольф Феслер.

Но самое раннее и самое сильное из впечатлений искусства пришло к Богаевскому не от Айвазовского. На соседней улице был пожар. Детей разбудили, одели и перенесли к соседям. Там в комнате висела итальянская олеография, изображавшая извержение Везувия. От всего этого эпизода в памяти художника сохранилось не впечатление ночной тревоги, не зрелище пожара, а образ этой олеографии, которая потрясла его душу и заранее определила его грядущие пути в области земных катаклизмов 1.

Во время очередной Русско-турецкой войны в безлунную январскую ночь 1878 года в Феодосийский порт вошла турецкая эскадра. Загремели орудия, в городе начались паника и эвакуация в первую очередь стариков, женщин и детей. Богаевские — ​мать с двумя малолетними сыновьями, Александром и Константином — были отправлены под защиту древнего монастыря в Топлах, где прожили почти три года.

Здесь шес­тилетний ребенок увидел другой мир — с гостеприимными дубравами и солнечными полянами, наполненными пением птиц, с кристально чистой холодной водой в каменном фонтане монастыря2.

Как вспоминал впоследствии художник, эти детские впечатления наложили отпечаток на его дальнейшее творчество.

В 1891 году Константин Федорович поступил в Петербургскую академию художеств, но довольно скоро выяснилось, что он не может попасть в «струю» принятой здесь методики обучения — копирования и рисования с гипсов. Он часто пропускает занятия: и по болезни, и без видимых причин. Ему неинтересно. Академия с ее натурным классом никак не соответствовала тем смутным чаяниям, что бродили в душе Богаевского с той самой ночи, когда он увидал изображение огнедышащей горы. Не дожидаясь отчисления из академии, он возвращается в Феодосию, но здесь молодой человек получает письмо, изменившее его судьбу, — ​сообщение о том, что А. И. Куинджи заинтересовался его этюдами. Так он оказался у замечательного педагога, бережно раскрывающего своеобразие талантов, учителя, из мастерской которого вышли А. А. Рылов, Н.К. Рерих, В. К. Пурвит, А. А. Борисов.

Тавроскифия, 1937 год. Холст, масло. 96х252,5

Куинджи мало учил рисовать. Зато он учил видеть. А кроме того, он строго запрещал писать картины по этюдам. От картины он требовал творчества, а не обобщения этюдных зарисовок. Не одобряя работы, он говорил: «По этюдам написано». Летом он увозил учеников в Крым и писал с ними вмес­те с натуры, а однажды повез всю свою группу на собственный счет за границу — ​в Мюнхен и Париж.

Под влиянием Куинджи у Богаевского выработался свой метод работы. Создавая картины, он подолгу работает с натуры, этюды написаны добросовестно, но совсем неинтересно. Они не похожи на его живопись. Закончив, он не смот­рит на них и в большинстве случаев уничтожает. В этюдах ему важен не результат, а изучение, аналитический процесс, который обогащает опыт и не нуж­дается ни в каком материальном закреплении.

Творчество начинается для Богаевского лишь тогда, когда материал, им усвоенный, забыт настолько, что начинает сам подыматься из глубины души, как внутреннее видение. Пейзажи, им созданные, он видел не внешней, а внутрь обращенной стороной глаза. Эта способность достигает у него силы ясновидения1.

После окончания Академии художеств Богаевский вернулся в Феодосию. На южной окраине города находится Карантинная слобода (или просто Карантин), самая старая часть Феодосии. Здесь среди маленьких домиков и пустующих складских помещений, примыкающих к порту, у подножия Карантинного холма, опоясанного кольцом стен и башен средневековой крепости, жил художник3. Неподалеку стоит храм XIII века Иверской иконы Божией Матери, его любимый. В этом храме в 1906 году венчались Константин Федорович и Жозефина Густавовна Дуранте (1879–1969).

Звезды. Лист XVII из альбома автолитографий. 1922 год. Бумага, литография. 40,6х61,5

Жозефина Дуранте — ​из рода старейших и влиятельнейших феодосийских купеческих фамилий. Род берет начало от генуэзца Фердинанда Дуранте, а по другим воспоминаниям, от Данте. Купеческая семья Дуранте владела несколькими домами в Феодосии, а также 15 тысячами десятин земли на Керченском полуострове, занималась торговлей хлебом. Они играли значительную роль в общественной, экономической, культурной жизни дореволюционной Феодосии. Четыре представителя семьи неоднократно избирались на должность городского головы и занимали другие ответственные посты в местном самоуправлении. За заслуги семье присвоено звание потомственных почетных граж­дан, а улица, на которой жили художник с супругой, носила имя Дуранте (сейчас — Богаевского).4

Во дворе дома он построил мастерскую, причем сам активно участвовал в ее возведении. «До безобразия я занят своей мастерской, — ​сообщал он другу в Москву. — ​Все это время в ней работаю как простой чернорабочий. Слава богу, грязная работа уже кончена: она отштукатурена, печи побелены и окна вставлены, осталось только зашпаклевать пол и прогрунтовать его маслом. Мастерская моя теперь стала такой светлой и огромной, что душа радуется. Какие я только буду писать картины в ней?!»

Максимилиан Волошин (слева), Константин Богаевский (в центре) и Жозефина Богаевская (справа)
в мастерской художника
«Хозяин, Константин Федорович, невысокий, тонкий в сером костюме; легкая седина тронула его волосы и пышные усы, длиннее, чем носят. Узкое лицо со впадинами у щек, длинный, неправильный нос и большие карие печальные глаза под тяжелыми веками, под густыми бровями. Он весь — ​скромность и благожелательность. Говорит очень мало и всегда остроумное, неожиданное. И его шутки очищены от тех привычных ироний и сарказма, какими блещет век», — ​Анастасия Цветаева о Богаевском.

Сны праматери земли

Уже самые ранние его произведения были посвящены изображению родных мест — ​пустынных берегов Восточного Крыма — ​легендарной Киммерии, печальной и суровой.

Тем, кто не знает природы восточного побережья Крыма, и сейчас кажется, что в произведениях Богаевского преобладают элементы фантастики. Но стоит пожить хотя бы один месяц в Крыму, в районе между Феодосией и Судаком, и можно убедиться, что образы Богаевского в основе своей реальны и живописное воплощение их правдиво.

Все, что делал Богаевский, было много раз им выверено, обдуманно при работе с натуры и только после этого вошло в композиции картин.5

Константин Федорович пишет пустынные берега родного Крыма, изломы моря и скал, а выше — ​разрушенные, покинутые башни на холмах, тяжелое небо, наблюдающее за борьбой земли, моря и ветра. Истерзанная земля, голые камни, дома без окон, клубящееся небо и копья редких лучей написаны сажей и охрами, тяжелыми мазками, плотным и вязким красочным слоем. На холстах рождаются торжественные монументальные миры, проводником которых становится Богаевский. «Художник — ​не фотограф действительности, а творец образов и истолкователь природы», — ​напишет он.

Поэт Максимилиан Волошин, близкий друг художника, очень образно и точно опишет этот подход: «Современность мешает человеку видеть сны. Но стоит ему остаться наедине с собой, и его дневная жизнь пополняется жизнью сна: разноцветная бахрома сновидений волочится за каждым его душевным жестом. Земля, как и человек, способна видеть сны. Не растревоженная суетой современности, она неторопливо грезит о минувшем, о несбывшемся и о возможном, и сновидения ее достигают зрительной реальности миража. Безводные степи грезят разливами рек, затопленными лесами и зеркальными равнинами вод. Сыпучие пески грезят пальмами, оазисами и фонтанами. Пустыни, покрывающие саваном могильники древних культур, грезят призрачными городами, что бродят в галлюцинирующем сне предполудней. Но еще большей выявленности достигают сны земли, если они преломляются в душе художника. Неточно выражаются, когда говорят, что художник отражает и преображает пейзаж: не он изображает землю, а земля себя сознает в нем — ​его творчеством».

Когда говорится о преображении земли во внутреннем видении Богаевского, о том, что он претворяет землю в своих сновидениях, это нужно понимать не в переносном, а в буквальном смысле.

Создание картин сопровождается месяцами бессонницы. И в эти ночи он лежит без сна с закрытыми глазами, а перед ним во всей полноте реальности проходят ряды видений и образов, которые ложатся в основу каждой его картины.

Эти сновидения он предварительно зачерчивает карандашом, а потом перерабатывает иногда в десятках повторений и вариаций.6

Пейзаж с водопадом и мостом, 1942 год. Бумага, акварель. 50,5×72,5

Полынь

В 1907 году Максимилиан Волошин пишет стихотворение «Полынь». Эти строки поэт посвятил Богаевскому, своему другу, соседу и соратнику.

 

Костер мой догорал на берегу пустыни.

Шуршали шелесты струистого стекла.

И горькая душа тоскующей полыни

В истомной мгле качалась и текла.

В гранитах скал — ​надломленные крылья.

Под бременем холмов — ​изогнутый хребет.

Земли отверженной — ​застывшие усилья.

Уста Праматери, которым слова нет!

Дитя ночей призывных и пытливых,

Я сам — ​твои глаза, раскрытые в ночи

К сиянью древних звезд, таких же сиротливых,

Простерших в темноту зовущие лучи.

Я сам — ​уста твои, безгласные как камень!

Я тоже изнемог в оковах немоты.

Я свет потухших солнц, я слов застывший пламень

Незрячий и немой, бескрылый, как и ты.

О, мать-невольница! На грудь твоей пустыни

Склоняюсь я в полночной тишине…

И горький дым костра, и горький дух полыни,

И горечь волн — ​останутся во мне.

 

Художник отвечает поэту: «В этих словах весь символ веры моего искусства, и еще хочется сказать, что Коктебель — ​моя святая земля, потому что нигде я не видел, чтобы лицо земли было так полно и значительно выражено, как в Коктебеле.

И солнце над ним именно то, о каком Вы сказали; оно над Коктебелем, теперь и я это вижу, как пустынная звезда в Дюреровской «Меланхолии» — ​«Святое око дня», «Тоскующий гигант», — ​прекраснее и вернее не назовешь его. Я именно об этом солнце пробую писать и говорить. Я глубоко его чувствую и понимаю, и мне очень помогли в этом Ваши стихи; но у меня нет, к сожалению, достаточно сильного языка, способа, чтобы так же хорошо, как Вы, сказать о солнце».

Корабли. Вечернее солнце. 1912 год. Холст, масло. 133х155

Европа

В декабре 1908 — ​мае 1909 года Богаевский совершил второе путешествие в Европу, которое окажет большое влияние на его творчество. Вместе с женой он посетил Германию, Италию и Грецию.

Он пишет своему другу, художнику К. В. Кандаурову из Венеции: «Наконец я увидел здесь настоящих венецианцев, так полно и прекрасно представленных и в Палаццо Дожей, и в Академии, и по церквам. Особенно меня очаровали Карпачьо и Тинторетто, прямо хоть бросай кисти, до того паскудной кажется после них собственная мазня, да и вся современная живопись, кажется, даже в лучших своих представителях, какой-то жижицей. Грустно, дорогой, Вы не знаете, как грустно делается на душе от всего этого. Вот приеду в Крым, возьмусь опять за работу, начну писать картины, но пусть лучше глаза мои ослепнут и руки отсохнут, если я начну опять плодить такие картины (большие и глупые во всех отношениях), какие я послал, например, в этом году в Петербург в Салон («Мир искусств». — «ДК»)».

Чуть позднее он продолжает: «…Здесь можно с ума сойти от одного Боттичелли, вот это действительно идеал художника, творящего новые миры: его мадонны, ангелы, воздушные, как сон, в легких тканях аллегорические фигуры дают полную иллюзию действительности какого-то другого, идеального мира. Великая правда в нем, и какая красота, и простота исполнения. Как он легок в красках и как он понял воздух и солнце, — ​весь серебряный мягкий колорит Тосканьи. Чудесная страна, она только и могла родить таких великих художников, как Боттичелли, Филиппе Липпи, Беноццо Гоццоли и пр. Кругом Флоренции расстилается тот пейзаж, который часто видишь в картинах художников Возрождения. Гармония полная и в красках, и в линиях».

Постепенно творческая манера Богаевского эволюционирует, у него появляются светлые, «звонкие» картины.

 

«Каждое утро подхожу к мольберту, как к эшафоту…»

«Искусство знает два рода талантов: одни — ​одаренные от природы красноречием и абсолютным слухом, врожденной техникой рафаэлевского типа, другие, которым надо преодолеть сначала свое косноязычие, глухоту, красочную невнятность. В произведениях последних всегда чувствуется огромный волевой заряд, невольно подчиняющий себе. К ним принадлежат и Демосфены, и Бетховены, и Сезанны. Богаевский, конечно, относится к этой категории. Его жизнь, связанная всеми корнями с землей, в которой он родился, является истинным художественным подвижничеством, простым и строгим, как житие древнего мастера», — ​рассказывает Волошин. Написание картин не дается Богаевскому легко: очень часто он остается недоволен своим творчеством, требователен к себе сверх меры: «Я по-прежнему очень неудачно работаю, одну за другой уничтожаю начатые картины, прямо отчаяние берет…» В 1933 году в письме А. В. Григорьеву он признается: «Я работаю, но туго и тяжело, как всегда; никогда я не знал светлого моцартовского творчества, приносящего художнику радостное удовлетворение, у меня всегда работа — ​это восхождение на эшафот».

Первая мировая война и революция надолго прерывают творчество художника, он командирован под Севастополь: «Милый мой, я могу прислать тебе на выставку только приказы по роте за моей подписью, если хочешь даже за целых два года — ​вот весь результат моего нынешнего творчества, а ты мне говоришь о каких-то картинах — ​откуда мне их взять? Нового ничего нет, а выволакивать старое, от этого Боже избави, и я тебя прошу и даже категорически запрещаю это делать. Если, как ты пишешь, на мои работы большой спрос, то и на здоровье, а ты скажи им еще, что я уже умер и что нет надежды на то, чтобы я воскрес, а если это случится, то может быть, только через много еще лет».

Новые реалии выбивают почву из-под ног: «Человек живет на каторге, то не до писем ему — ​так вот и со мной. Чудовищно безобразна стала жизнь для меня: целый день в заботе и беготне по городу, дома по хозяйству, а потом до поздней ночи на комкурсах… Один трафаречу стены бывшей гимназии, где теперь устроились курсы. О работе своей собственной не приходится и думать, я не каждый день успеваю заглянуть в свою мастерскую, чтобы раскрыть хотя бы окно. Страшно хочется работать, а возможности к этому абсолютно никакой. На небо и солнце любуюсь, только стоя где-нибудь в очереди у кооператива».

Сугдая. Лист XIII из альбома автолитографий. 1922 год. Бумага, литография. 34,2х44,1

Литографии

Но, как любой великий художник, он возрождается к творчеству, притом на еще более высоком уровне. В 20-е годы Константин Федорович обратился к новой для себя технике — ​литографии, успех в которой давно предсказывал ему Волошин. Действительно, графическое наследие Богаевского не менее ценно, чем живописное. В 1922–1923 годах по предложению Государственного издательства К. Ф. Богаевским был создан великолепный альбом автолитографий, включающий 20 исторических пейзажей Крыма. Идея создания этого альбома литографий принадлежала одному из лучших друзей Богаевского К. В. Кандаурову, который убедил Константина Федоровича принять предложение гравера В. Д. Фалилеева. Техника гравюры помогла ему создать монументальные образы крымской природы, наполненные философским звучанием, с тончайшей проработкой деталей.

Незадолго до этого К. Ф. Богаевского назначили хранителем галереи Айвазовского. Это, конечно, была номинальная должность. Фактически Богаевский работал по заданию Крымохриса. В его обязанности входила фиксация исторических памятников Крыма. Он начал свою работу с того, что написал акварелью основные исторические памятники Феодосии. Потом в течение ряда лет выезжал в Судак, Карасубазар и другие места Крыма. Из этих поездок привозил большое количество акварельных работ, значительная часть которых шла в галерею. В 1928 году в галерею поступило 40 акварелей и рисунков Богаевского: зарисовки исторических памятников Арабата, Старого Крыма, Судака, Карасубазара и Феодосии. Среди них были точные изображения отдельных архитектурных сооружений прошлого, а также работы, на которых памятники старины изображены среди широкого пейзажа. Акварели в большинстве своем написаны с блеском и мастерством, свойственным графическим работам Богаевского. Значимость их далеко выходит за рамки архитектурных зарисовок. Часто они являлись совершенно самостоятельными, прекрасно выполненными художественными произведениями.3

 

Индустриальные пейзажи

Сразу после революции Константин Федорович пишет: «Как ни странно, но мне кажется, что вся эта грандиозная катастрофа, что стряслась над нашей Родиной, особенно должна побуждать художника к творчеству — ​стихийные силы должны коснуться и его души — ​нужно создавать новый мир, когда старый рушится».

Новое время затронуло и его творчество. В 1930 году по настоянию своего друга К. В. Кандаурова Богаевский взялся за новую тему: «Брось на время романтику и перейди к реальной, повседневной жизни. Войди в эпоху, переживаемую нами, и ты займешь в ней видное место». В течение пяти лет Богаевский выполнил громадную работу, создав цикл картин по «Днепрострою», «Азовстали» и другим эпохальным соцстройкам.

Результат вызвал восхищенные отзывы советских критиков. Художник вспоминает в письмах: «Пишет мне С. В. Шервинский — «Ваши «Днепрострои» превосходны. Правда, странно как-то видеть Вашу живопись в сочетании с этими новыми темами, но тема Вам подчинилась; думаю, что Вы и сами чувствуете, что это — ​удача. Любопытно, до чего они живописно претворены, а вместе с тем не оторваны от их «технической» реальности. Фантастический гигант мне, может быть, еще привлекательней показался («Днепрострой». —«ДК»)».

Действительно, и здесь Богаевский не отходит от собственного подхода — глаза художника смотрят в глубину, сквозь внешний процесс стройки: «Вообще земля и весь пейзаж на промыслах Биби-Эйбата с лесом нефтяных вышек, выкачивающих насосами соки из чрева матери-земли, серьезен и по временам очень мрачен; старые вышки, ободранные, показывающие скелет своих скреп, выглядят иной раз совершенно фантастическими живыми существами, по временам шипящими и гудящими извергаемыми газами», — ​пишет он С. Н. Дурылину в процессе работы над картинами в Баку.

Но главную тему художника ничто не может перебить: «…Хочу на сентябрь месяц отправиться в деревню Козы (это за Отузами), буду там писать этюды маслом с натуры, мне это страшно хочется сделать, т. к. давно не жил и не работал среди любезной природы, которую особенно начинаешь любить и дорожить ею после всяких днепростроев, нефтяных вышек и прочей индустриализации».

Пейзаж с пирамидами. 1940-е годы. Холст, масло. 82х166

Дом – полная чаша

Богаевский большую часть жизни провел в Феодосии, редко выезжая. Тем не менее это не означает, что он вел затворническую жизнь. Кто только ни приезжал к нему, чтобы повидаться с художником, посмотреть его новые работы, поделиться мыслями об искусстве: Викентий Вересаев, Марина Цветаева, Максимилиан Волошин, Александр Грин, Анна Остроумова-Лебедева и многие другие мастера той эпохи.

В Феодосии Богаевские славились прекрасными вечерами. Их проводили в огромной, но очень красивой и уютной мастерской Константина Федоровича, которая поражала каждого побывавшего в ней. В главе книги «Вечер у Богаевских» Анастасия Цветаева, обладавшая прекрасной памятью и наблюдательностью, описывает обстановку мастерской: «Высокая просторная мастерская. Огромные окна. По стенам, как упавшие книжные полки, ряды стоящих в скромной замкнутости этюдов — ​всех величин. Это заботливая рука жены художника учреждает порядок в бурном творчестве мужа, скромного, замкнутого. Дом Богаевского-Дуранте. Итальянский размах высот и размеров, света — ​тени — ​кисти! И германская чистота и гармония земного воплощения. Две крови в хозяйке дома — ​итальянская и немецкая — ​сама улица, где стоит дом, носит название Дуранте. Рано оставшийся сиротой, встретил в юности золотоволосую — ​тосканское золото! — ​Жозефину, и в глазах ее — ​синих — ​был цвет утренней Адриатики. Детей у них нет; вдвоем идет жизнь. Но друзей у Богаевских — ​весь цвет Феодосии, Крыма и обеих столиц. И руками трудолюбивой хозяйки, бережливой, умелой, искусной — ​в скромном доме художника цветут гостеприимство и хлебосольство — ​два вечно благоуханных цветка».

Нужно отметить, что Богаевский и в 70 лет не выглядел стариком. Друзья вспоминают: «Седые волосы подстрижены коротко. Белые усы. Любит движение и ручную работу. Всякое ремесло спорится у него под руками. Он был всегда подтянут, аккуратен, в одежде не отставал от моды, что по-своему шло к нему. Он не потерял и в старости способности следовать духу времени, и это молодило его. Как-то Константин Федорович засиделся у нас до позднего вечера. На предложение проводить его (время было тревожное, а жил Константин Федорович на другом конце города) он вдруг выхватил из трости рапиру, ни слова не говоря, сделал ловкий выпад, и нам стало ясно: Богаевский не нуждается в заступничестве; а Константин Федорович ловким движением вложил рапиру в трость, раскланялся с нами и пошел домой».

Vanitas. Лист XX из альбома автолитографий. 1922 год. Бумага, литография. 34х52,4

В зените творчества

Конец 30-х годов был для Богаевского наиболее плодотворным. В это время им было создано большое количество выдающихся произведений — ​«Пантикапей», «Крымская Кампанья», «Тавроскифия» и ряд видов горного Крыма. Он написал большие картины для сочинских санаториев и гостиницы «Москва». Одну из картин Богаевского советское правительство преподнесло в дар французскому посольству.

В 1937 году, работая в районе поселков Козы — ​Судак, Богаевский вышел к Меганому, прошел вдоль его склонов по Козской долине и по старой почтовой дороге, проложенной под Эчки-Дагом, одной из самых красивых в этом месте, вышел к Судаку. Его очаровала величавая красота природы этих мест, мягкие очертания тающих в солнечном мареве гор. Пораженный сходством этих мест с видами в римской Кампанье, Богаевский вдохновился мыслью показать это сходство крымской природы с самыми красивыми пейзажами Италии. Он сделал в этих мес­тах много этюдов, а пять из них, панорамного характера, выполнил маслом. По этим материалам он в 1938 году написал большую акварель-эскиз для панорамы «Крымская Кампанья» (Феодосийская картинная галерея), затем создал по этому эскизу прекрасную картину.5

Жена Константина Федоровича упоминала об увлечении художника астрономией, говорила, что он «знал звездное небо, как свою землю» и неоднократно проводил ясные ночи с телескопом. Это отражено в его творчестве: в его картинах Земля и космос слиты воедино, удивительные по красоте звезды, необъятное, непостижимое небо.

Еще одним увлечением Богаевского была музыка, он часто работал под звуки классических произведений. Однажды он поделится в переписке: «В то время как я пишу тебе, моя жена разбирает сонаты Бетховена. Торжественные мелодии звучат в моей просторной, гулкой мастерской. В темном углу стоит начатый сегодня холст.

Звуки музыки увлекают фантазию куда-то в далекие, неведомые страны, и хочется сделать, написать нечто большое, грандиозное, торжественное, как бетховенская мелодия. Хочется мне отойти в картинах от обыденных форм природы и найти более фантастические образы, чтобы было все совсем другое, другой мир, нездешний.

Отчего это так возможно в музыке, где звуки так не похожи на все, что вокруг нас, и отчего это так невероятно трудно в живописи? Как ни бьешься, а все возвращаешься к тому знакомому, реальному, что глаза уже видели тысячу раз».

 

К. Ф. Богаевский похоронен в Феодосии на Старом кладбище. Для него никто не поставил надгробие. На старинном памятнике XIX века, который стоит не на могиле художника, черной краской написали его имя, фамилию и даты жизни. Так поступили во время войны, и до сих пор у входа на кладбище стоит этот памятник

Трагическая смерть

Константин Федорович Богаевский погиб 17 февраля 1943 года. Он делал покупки на рынке, когда советская авиация по ошибке преждевременно сбросила на город смертельный груз. Бомбы не долетели до баз вермахта и упали на Феодосию: одна на улицу Войкова, вторая — ​около тюрьмы, а третья — ​на рынок. Осколок бомбы снес художнику голову. Богаевскому на тот момент было 72 года.

Разоренная фашистами Феодосия потеряла мастерскую художника. В городе до сих пор нет ни одного здания с его мемориальной доской. Нет и достойного надгробия: над могилой Богаевского установили памятник, снятый с другой, старой могилы. На белом камне прос­той черной краской написали фамилию и годы жизни. Так он и стоит до сих пор.

Среди бумаг, найденных после освобож­дения Феодосии в разграбленной мас­терской художника, была обнаружена записка М. А. Волошина, оставленная здесь поэтом в 1930 году незадолго до смерти. Трудно сейчас сказать, чем были навеяны эти взволнованные и будто пророческие строки, написанные Волошиным: «Милый Костя (так Волошин обратился к Богаевскому. — «ДК»), проводя эту, быть может, последнюю ночь в твоей мастерской, я все время молил о том, чтобы она осталась неприкосновенной и судьба бы ее сохранила от нашествия варваров и иноплеменников. Макс. 19.11.30 г.».5

 


1             Из статьи М. Волошина «К. Ф. Богаевский — ​художник Киммерии»

2             Из статьи В. Дергачева «Крым. Киммерия. Раскаленные рубежи природы, времени и духа»

3             Из книги Н. Барсамова «45 лет в галерее Айвазовского»

4             Из статьи В. Дергачева «Константин Богаевский. Гений пассионарного героико-романтического пейзажа»

5             Из сборника очерков Н. Барсамова «Айвазовский в Крыму»

6             Из статьи М. Волошина «Лики творчества»

Календарь публикаций

Ноябрь 2016
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Сен   Апр »
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930