ДК №4 Культура

«Прекрасны вы, брега Тавриды»

Гурзуф на гравюре Карло Боссоли. 1842 год.

Меньше месяца провел Александр Сергеевич Пушкин в Крыму. Но эти дни, напитанные солнцем, морем, новыми и яркими впечатлениями, вдохновением и мечтами, оставили столь неизгладимый след в его памяти, что он не просто воплотил многие крымские образы в своем творчестве, но и постоянно возвращался к воспоминаниям о «счастливейших минутах».

Памятник А. С. Пушкину на обзорной площадке с видом на мыс Плака, Партенит.

Текст: Елена Рожкова

За несколько месяцев до смерти, в ноябре 1936 года, он писал князю Н. Б. Голицыну: «Как я завидую вашему прекрасному крымскому климату; письмо ваше разбудило во мне множество воспоминаний всякого рода. Там колыбель моего Онегина»…

Но не только рядом гениальных произведений обязаны мы «пушкинской Тавриде».

Пребывание поэта в Крыму породило много версий и даже легенд о его переживаниях, таинственных образах, неозвученных именах.

Крымский пушкинист Н. В. Богданова, руководитель музея А. С. Пушкина в Гурзуфе, считает, что исследователям жизни и творчества поэта еще на несколько веков вперед хватит работы и споров.

 

«Каков я прежде был, таков и ныне я…»

1820-й год. Вчерашний лицеист Александр Пушкин закончил работу над поэмой «Руслан и Людмила» и вернулся в Петербург из Михайловского. Был определен на службу в коллегию иностранных дел. В это время он создает ряд «бунтарских» произведений: оду «Вольность», стихотворения «Деревня», «К Чаадаеву». Бурлящее общество их переписывает от руки, ими зачитывается. Очень быстро Пушкин «наводнил Россию возмутительными стихами». Император Александр I принял решение сослать поэта в Сибирь или на Соловки. И лишь заступничество В. А. Жуковского, Н. М. Карамзина и других влиятельных людей, заметивших Пушкина еще в лицейские годы, спасло молодого поэта от ссылки. Наказание было заменено на «перевод по службе» в Екатеринослав, под начало генерала И. Н. Инзова.

«Участь Пушкина решена. Он завтра отправляется курьером к Инзову и останется при нем. Мы постараемся отобрать у него поэму «Руслан и Людмила», прочитаем и предадим бессмертию, т. е. тиснению», — ​писал А. И. Тургенев П. А. Вяземскому 5 мая 1820 года. Итак, дав обещание исправиться и не писать два года, пока еще малоизвестный, но, как сейчас бы сказали, «скандальный» двадцатилетний поэт Пушкин 6 мая выезжает в Екатеринослав.

Резкая смена столичных улиц на провинциальное захолустье, работы в коллегии — ​на невнятные обязанности нового места, запрет на творчество, недавно перенесенный тиф — ​конечно, все это угнетало молодого человека. А тут еще новая болезнь: искупавшийся 20 мая в холодных водах Днепра Пушкин слег с высокой температурой.

Прекрасны вы, брега Тавриды,

Когда вас видишь с корабля

При свете утренней Киприды,

Как вас впервой увидел я…

А.С. Пушкин. Таврида. 1822 г.

 

«Я вижу берег отдаленный»

Через несколько дней направляющийся на Кавказ генерал Н. Н. Раевский вместе с младшими сыном и дочерями решил навестить Пушкина в Екатеринославе. Вероятнее всего, они хотели поздравить поэта с днем рождения. Но вместо праздничного стола застали они картину плачевную. Как потом сам Пушкин скажет, «в жидовской хате за стаканом ледяного лимонада». В городе в то время был только один каменный дом и ни одного врача. Доктор Раевских Е. П. Рудыковский, осмотрев больного, заявил, что оставлять его здесь ни в коем случае нельзя. Раевские приняли решение забрать Пушкина с собой. Уговорить И. Н. Инзова не составило труда, и вот впереди у поэта новые берега, новые приключения!

Ехали большой веселой компанией, поездом из нескольких карет и коляски. Пушкин был слаб и почти всю дорогу провел в карете генерала. Навестив старшего сына Раевского Александра на Кавказе, двинулись дальше: через Таманский полуостров в Тавриду.

Пушкин томился ожиданием чего-то необычного, он много раз с волнением представлял себе первую встречу с Крымом. Видимо, еще в лицее, изучая древнегреческую культуру, он заинтересовался книгой бывшего французского консула негоцианта К. Сикара «Письма о Крыме…», горел желанием воочию увидеть Митридатову гробницу, посетить место, где ранее находилась Пантикапея.

«С полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма. Морем приехали мы в Керчь. Здесь увижу я развалины Митридатова гроба, здесь увижу я следы Пантикапеи, думал я», — ​писал поэт примерно через месяц после пребывания в Керчи брату Льву. Увы! Ни Керчь, ни Феодосия чуть позже не произвели на поэта ожидаемого впечатления. «Я тотчас отправился на так называемую Митридатову гробницу (развалины какой-то башни), там сорвал цветок для памяти и на другой день потерял без всякого сожаления. Развалины Пантикапеи не сильнее подействовали на мое воображение. Я видел следы улиц, полузаросший ров, старые кирпичи — ​и только», — ​сообщал он, разо­чарованный, А. А. Дельвигу. А возможно, у поэта просто не было времени на подробное знакомство с городами: генерал Раевский спешил воссоединиться с супругой и старшими дочерями в Гурзуфе.

И вот перед рассветом 19 августа 1820 года мыс Аю-Даг обогнул корвет «Або». После ночного тумана и тишины ветер нашел паруса, и «Або» взял курс на деревушку Юрзуф (ныне Гурзуф). Корабль встал на рейд близ Гурзуфа, пассажиров и багаж переправили на берег в шлюпках.

Пушкин был оживлен. Его захватило путешествие, море вернуло ему вдохновение. После нескольких месяцев молчания муза нашептала первые крымские строки, хотя, как потом сам признавался поэт, «Элегия» была попыткой подражания Байрону, которым он тогда зачитывался:

Внутренний дворик Бахчисарайского дворца и знаменитый Фонтан слез.

Погасло дневное светило;

На море синее вечерний пал туман.

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Я вижу берег отдаленный,

Земли полуденной волшебные края;

С волненьем и тоской туда стремлюся я…

И не об этом ли мы потом прочтем

в «Евгении Онегине»?

Прекрасны вы, брега Тавриды,

Когда вас видишь с корабля

При свете утренней Киприды,

Как вас впервой увидел я…

О первой встрече с Гурзуфом Пушкин напишет и другу А. А. Дельвигу: «Между тем корабль остановился в виду Юрзуфа. Проснувшись, увидел я картину пленительную: разноцветные горы сияли; плоские кровли хижин татарских издали казались ульями, прилепленными к горам; тополи, как зеленые колонны, стройно возвышались между ними; справа огромный Аю-Даг… и кругом это синее чистое небо, и светлое море, и блеск и воздух полуденный…»

 

«В Юрзуфе жил я сиднем»

Потекли размеренные счастливые дни. Несмотря на то, что дом, снятый на все лето Раевскими у одесского генерал-губернатора Ришелье, был единственным на всем побережье европейским зданием, он все-таки считался дачей. Мебель — ​самая простая, вместо матрасов — ​соломенные тюфячки, отсутствие кухни, небольшой набор посуды. Кроме того, первый этаж отводился под хозяйственные помещения и комнаты для прислуги. Одиннадцать человек: семья Раевских, их гость с верным «дядькой», гувернеры-гувернантки и доктор — ​размещались с трудом. Предполагается, что Пушкин вместе с другом, младшим Николаем Раевским, расположились в небольшой мансарде. Впрочем, не исключено, что теплые ночи позволяли ночевать в саду или на веранде. Александра Сергеевича бытовые неудобства не волновали.

Он любил проснуться с первыми лучами солнца, подолгу бродить по извилистым улочкам Гурзуфа, с удовольствием наблюдал свободную жизнь и колоритный быт крымских татар.
«Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря — ​и заслушивался целые часы», — ​вспоминал Пушкин.

Знакомясь с местной кухней и объедаясь виноградом, поэт не отказывал себе и в духовной пище. Он перечитывает найденные в доме Ришелье произведения Вольтера и изучает английский язык, глубже знакомясь с творчеством любимого Байрона. Вообще, Семья Раевского проводила время в Гурзуфе не без пользы. Много беседовали, спорили, читали стихи и прозу. Дочери Раевского увлекались литературным творчеством. Пушкин даже хвалил некоторые переводы Елены, прислушивался к рассуждениям Екатерины о словесности.

Гурзуф вправе претендовать на знаменитый дуб из «Лукоморья», да и герои «Сказки о царе Салтане…» — ​«красавцы удалые» вместе с дядькой Черномором, по мнению многих комментаторов, выходили именно из Черного моря. Огромный дуб в Гурзуфском парке до сих пор здравствует, можно прикоснуться к нему, закрыть глаза и вспомнить знакомые с детского сада строки про золотую цепь и кота …

Я помню гор высокие вершины

И беглых вод веселые струи,

И тень, и шум, и красные долины,

Где бедные простых татар семьи

Среди забот и с дружбою взаимной

Под кровлею живут гостеприимной!

Поэт отмечал труд «веселый» и «прилежный» не просто так. Крымские татары были свободны от крепостной зависимости. Трудолюбие и гостеприимство — ​вот основные черты местного населения. Мужчины возделывали виноградники, ухаживали за лошадьми, ловили рыбу. Женщины обустраивали быт и готовили пищу под открытым небом, перед входом в жилище, на открытом огне. Использовали в основном глиняную посуду. Конечно же, дачники не отказывали себе в удовольствии отведать блюда местной кухни. Но, поскольку Раевские привезли с собой походную кухню, все-таки основой рациона были привычные для тогдашней аристократии продукты. К столу подавались фрукты (особенно Пушкин отмечал виноград), свежая выпечка, рыба.

А что наливали в бокалы? Не секрет, что Александр Сергеевич всем винам предпочитал мадеру, да еще в ту пору было в моде шампанское, цимлянское. А ведь виноделие в Крыму еще не было развито, кроме того, в мусульманском поселении вино находилось под строгим запретом. Приходится делать вывод, что определенный запас путешественники захватили с собой, среди другой провизии.

17 дней пробыл Пушкин в Гурзуфе. 17 дней он наслаждался свободой. В письме к Дельвигу поэт пишет: «В Гурзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом; в тот час привык к полуденной природе и наслаждался ею». Не покривил ли он душой? Невозможно же представить его, молодого и энергичного, «сидящего сиднем». Да и стихи, в которых он описывает всадника, говорят об обратном.

В те времена по Крыму можно было передвигаться либо морем, либо верхом. Пушкин был хорошим наездником.

Верховые прогулки чаще уводили его к подножью Аю-Дага по так называемой кордонной тропе, очертания которой и теперь сохранились на территории «Артека».

Тропа бежит к седловине горы и следует далее в Партенит. Но чуть раньше с нее можно свернуть вправо, к самым живописным — ​западным склонам Аю-Дага.

Пушкинский кипарис

И с седоком приморскою дорогой

Привычный конь над бездною бежит,

И в темноте, как призрак безобразный,

Стоит верблюд, вкушая отдых праздный.

Кто этот таинственный седок? Все пушкинисты говорят, что это сам поэт.

Кстати, Пушкин ни разу не называет Аю-Даг «Медведь-горой». А сравнивает гору именно с верблюдом.

Конечно же, не обходилось без морских купаний, катаний на лодках. Туристов привлекает так называемая «Пушкинская пещера» — ​необыкновенной красоты грот вблизи Гурзуфа, куда попасть можно только морем. Хотя доподлинно не известно, был ли Пушкин в этом гроте, но, тем не менее, находим у него такие строки:

Есть у моря под ветхою скалой

Уединенная пещера…

Обитель неги, в летний зной

Она прохладна темнотой…

Тонко подмечена поэтом и красота природы. Это и «лес священный» — ​оливковая роща, и тополя, и морской берег, и случайно встреченная березка. Удивительной способностью обладал юный Александр Сергеевич: не только воспевать вроде бы привычные взгляду образы, но и находить среди них верных друзей. «В двух шагах от дома рос молодой кипарис; каждое утро я навещал его и к нему привязался чувством, похожим на дружество». Кипарис до сих пор охраняет дом Ришелье, где ныне находится музей Пушкина.

 

«Твое я имя повторял»

С Крымом исследователи творчества поэта связывают большую сердечную тайну Пушкина. Некоторые считают, что он мечтал побывать в Крыму задолго до описываемых событий. И связано это было не только с желанием посетить исторические места, а, в первую очередь, с женщиной, таинственной незнакомкой, жившей в Крыму. Другие полагают, что именно здесь он полюбил безответно. Вообще, принято считать южной музой Пушкина Машеньку Раевскую, но подтверждений тому нет. Лишь ее записки, опубликованные после смерти поэта. Хотя ни она, ни ее сестры никогда не причисляли себя к музам Пушкина. Но так или иначе поэт унес эту тайну с собой, оставив лишь прон­зительные строки:

Там на брегу, где дремлет лес священный,

Твое я имя повторял,

Там часто я бродил уединенный, и вдаль глядел,

И милой встречи ждал.

 

«Я посетил Бахчисарая в забвенье дремлющий дворец»

Самое знаменитое среди навеянных Крымом произведений Пушкина — ​это поэма «Бахчисарайский фонтан». Его творческая история весьма загадочна.

27 августа со стороны Севастополя в Гурзуф пришла буря. Об этом есть задокументированное свидетельство. Именно о ней поэт потом скажет:

Ты видел деву на скале

В одежде белой над волнами,

Когда, бушуя в бурной мгле,

Играло море с берегами,

Когда луч молний озарял

Ее всечасно блеском алым,

И ветер бился и летал

С ее летучим одеялом?

Буря на всем пути следования принесла много разрушений, но, к счастью, гурзуфским дачникам не навредила. Однако погода безнадежно испортилась, похолодало, о купаниях не могло быть и речи. Проведя пару дней за чтением книг и беседами, семейство решило удалиться «от морей» и разделиться: 5 сентября женская половина отправлялась в Симферополь, мужская — ​в Бахчисарай.

Но вначале путь лежал в Георгиевский монастырь. Дорога была трудна и временами опасна. Миновав тогда еще небольшую деревушку Ялту, пройдя Ореанду, Кореиз, Мисхор, переночевав в Алупке, всадники достигли Чертовой лестницы, знаменитого чуда Крыма. «По горной лестнице взобрались мы пешком, держа за хвост татарских лошадей наших. Это забавляло меня чрезвычайно и казалось каким-то таинственным восточным обрядом», — ​скажет потом Пушкин.

«Георгиевский монастырь и его крутая лестница к морю, — ​вспоминал поэт, — ​оставили во мне сильное впечатление». Поднялся он и на мыс Фиолент, где, по преданию, находились остатки храма богини Дианы, или Артемиды. Именно здесь, как признается Пушкин, посетили его знаменитые рифмы:

К чему холодные сомненья?

Я верю: здесь был грозный храм,

Где крови жаждущим богам

Дымились жертвоприношенья…

А Бахчисарай… Бахчисарай не произвел на юного поэта ожидаемого впечатления. Хотя еще в Петербурге Пушкин услышал интересное старое предание — ​о любви хана Гирея к Марии Потоцкой. Польская княжна была его пленницей в роскошном бахчисарайском дворце. Красавица погибла от ревности любимой жены хана, которую он забыл ради новой пленницы. Он жестоко расправился с преступницей-женой, а над могилой Марии воздвиг мраморный памятник-фонтан, который окрестили «фонтаном слез»…

«В Бахчисарай я приехал совсем больной. Я прежде слыхал о странном памятнике влюбленного хана. К*** поэтически описывала мне его, называя la fontain des larmes («фонтан слез»). Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан, из заржавленной трубки по каплям капала вода. Я обошел дворец с большой досадой на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат. N. N. почти насильно повел меня по ветхой лестнице в развалины гарема и на ханское кладбище…»

Неудобная ночевка, плохая погода возвратили болезнь, Пушкина снова лихорадило.

Но, вероятно, образы Бахчисарая все-таки не прошли мимо, отпечатались в памяти, и спустя 4 года весь мир был очарован поэмой «Бахчисарайский фонтан» и стихотворением «Фонтану Бахчисарайского дворца».

Фонтан любви, фонтан живой!

Принес я в дар тебе две розы.

Люблю немолчный говор твой

И поэтические слезы.

Твоя серебряная пыль

Меня кропит росою хладной:

Ах, лейся, лейся, ключ отрадный!

Журчи, журчи свою мне быль…

Почему поэт вынашивал произведение так долго? Точного ответа на этот вопрос нет. Может быть, нахлынули воспоминания. Но также здесь четко прослеживается образ таинственной незнакомки, от которой Пушкин услышал легенду фонтана. «Признаюсь, что одною мыслью этой женщины дорожу я более чем мнением всех журналов на свете и всей нашей публики». Но имени по-прежнему не называет. Загадочная буква К*** до сих пор не расшифрована.

Есть в поэме и упоминание реки Салгира. В Симферополе протекает речка с таким названием, и местные пушкинисты ревностно отстаивают право на строку «Брега веселые Салгира». Все так, но в пушкинские времена в Крыму «салгирками» называли все мелеющие речки.

Пушкинист Н. В. Богданова, впрочем, как и многие другие, считает, что «салгир» в «Бахчисарайском фонтане» — ​тоже собирательный образ, обобщенный. Так Пушкин говорит обо всех крымских речках и обещает их «увидеть вновь».

Увы, увы! Обещаниям не суждено было сбыться. В Крым Пушкин больше не возвращался.

Крымское путешествие стало для Пушкина плодотворной порой: в Гурзуфе он продолжает набрасывать «Кавказского пленника», посвящая произведение своему другу — ​Николаю Раевскому. «Увы, зачем она блистает…», «Мне вас не жаль, года весны моей…», «Зачем безвременную скуку…», «Таврида» — ​вот лишь некоторые крымские творения Александра Сергеевича.
«Я думал стихами», — ​писал Пушкин о своем путешествии по овеянной древнегреческими мифами земле Крыма.

«Мой дух к Юрзуфу прилетит»

Зато в своем творчестве поэт постоянно возвращался к Тавриде. Именно на Черное море отправляет он своего Онегина, описывая, конечно же, себя, ибо известно, что роман большей частью автобиографичен. Вообще, крымское путешествие стало для Пушкина плодотворной порой: в Гурзуфе он продолжает набрасывать «Кавказского пленника», посвящая произведение своему другу — ​Николаю Раевскому. «Увы, зачем она блистает…», «Мне вас не жаль, года весны моей…», «Зачем безвременную скуку…», «Таврида» — ​вот лишь некоторые крымские творения Александра Сергеевича.

И именно здесь, в Крыму, как полагают пушкинисты, начался путь поэта к православию. А вот что сподвигло на это? Возможно, уже упоминаемое Крещение Руси. Но, скорее всего, то, что в Гурзуфе Пушкин впервые увидел жизнь по-настоящему верующего человека, истово соблюдавшего все каноны своей религии. И неважно, что это был мусульманин, важно то, что поэт увидел в этом нечто очень важное для себя, пронесенное через всю жизнь и, несомненно, счастливое.

«Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства; жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался; счастливое полуденное небо; прелестный край, природа, удовлетворяющая воображение, — ​горы, сады, море», — ​писал Пушкин брату.

И сам же дает убедительный ответ в неоконченной «Тавриде»:

Так, если удаляться можно

Оттоль, где вечный свет горит,

Где счастье вечно, непреложно,

Мой дух к Юрзуфу прилетит.

Крымское путешествие стало для Пушкина плодотворной порой: в Гурзуфе он продолжил набрасывать «Кавказского пленника», написал ряд стихотворений.

Календарь публикаций

Июнь 2016
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Апр   Июл »
 12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930